Рыбаки уходят в море. Исландская новелла. Сборник. Представляем Вашему вниманию электронную версию вышедшего в 1980-м году сборника рассказов исландских авторов под названием "Рыбаки уходят в море...". Книга интересна в первую очередь количеством представленных в ней исландских писателей прошлого, 20-го столетия (рекордная на сегодняшний день цифра - 25). Есть здесь как более или менее известные русскому читателю авторы, такие как Халлдор Лакснесс, Йоханнес Хельги, Оулавюр Й. Сигурдссон и Якобина Сигурдардоттир, так и авторы, никогда не издававшиеся на русском. Судя по предисловию, книга появилась на волне советско-исландской дружбы и сплоченности против общего врага - Соединенных Штатов, и в целом пропитана социалистическим духом тех времен.

Опять же, пара рассказов нобелевского лауреата по литературе, Халлдора Лакснесса, - редкая для отечественного читателя возможность познакомиться с автором как с мастером малой формы (в русских переводах выходили только его крупные произведения).

Спасибо Михаилу Дунаеву aka miha за предоставленный источник.

Благодаря Виталию Пулатову, книга целиком доступна для скачивания по ссылке (5,2mb, формат .djvu).

Составление: С. Неделяевой-Степонавичене
Предисловие: Оулавюра Йохана Сигурдссона
Редактор: Н. Федорова

25 авторов:

Бьёдн Бьярман Свейнссон (Björn Bjarman Sveinsson) (1923-..)

Коротко об авторe

Бьёдн Бьярман Свейнссон (Björn Bjarman Sveinsson) родился в 1923 г. По окончании юридического факультета Рейкьявикского университета работал юристом в различных учреждениях Рейкьявика и Акурейри. С 1958 г. учитель. Дебютировал в 1965 г. сборником «На пустоши», откуда и взяты рассказы «Любить поэта» и «Неприятности». Сборник «На пустоши» и вскоре последовавшая за ним повесть «Тролли» (1967) написаны на материале собственных жизненных впечатлений автора, накопленных во время работы в Кеблавикском аэропорту, который после войны был превращен в американскую военно-воздушную базу.

ЛЮБИТЬ ПОЭТА

I

Тяжело работать в молочной лавке. Черпать молоко из бидона, разливать сливки, вынимать бутылки из контейнеров, отсчитывать мелочь, препираться со старухами, спорить с шофером, выслушивать брань покупателей и отвечать по телефону, причем порой все это одновременно. Нередко она чувствовала себя усталой, смертельно усталой. Так было, когда она сдавала выручку маленькому лысому человеку, который приходил каждый вечер с огромным портфелем и принимал у нее деньги. Маленький лысый человек с круглым животиком, он почти не разговаривал с нею, щипал за ягодицы и звал овечкой.

Она всегда не спеша надевала свое коричневое пальто с обтрепанными петлями: тут требовалась осторожность — подкладка в рукавах еле держится, — к тому же она все равно ждала поэта.

Они не были помолвлены, но она уже давно жила у него.

В тот вечер ока ждала его дольше обычного. Но не проявляла ни малейшего нетерпения, копаясь в сумке в поисках ниток. В ее сумке, походящей на мешок, трудно было что-нибудь отыскать, все там лежало вперемежку: пудра, губная помада, недокуренные сигареты, обрывки ниток, грязные носовые платки, обтрепанные фотографии, ключи, сломанная расческа и заколки. Наконец она нашла подходящую нитку. Вдела нитку в иголку, стянула чулок и, расправив дырку на пятке, стала невозмутимо зашивать ее через край. Средства не позволяли ей часто покупать чулки, в лучшем случае — одну пару на два месяца.

Многим ожидание кажется томительным, но для нее ожидание поэта стало самым приятным временем дня: она могла думать. В другое время думать было некогда. И в толчее молочной, и позже, в присутствии поэта, это было бы непозволительной роскошью. Сутки ее составляло непрерывное чередование молочной лавки и поэта.

Ей было жаль своего поэта, вынужденного целыми днями торчать в грязных забегаловках и цедить то чай, то кофе. Порой и в лавке она украдкой жалела его. Ведь она понимала, что поэт не может работать, как все остальные люди. Ее поэт постоянно размышлял, она никогда не видела, чтобы он писал, у него и стола-то не было. Он размышлял так много, что ему приходилось вставать очень поздно, ведь он размышлял и по ночам, поскольку дня ему не хватало.

Она не смела спросить поэта, почему он не пишет, но была уверена, что наступит день, когда он раздобудет себе стол и, может быть, даже стул.

Глупые девушки из молочных лавок не задают лишних вопросов.

Она перекусила нитку, воткнула иголку в подкладку сумки, осмотрела свою работу и, наконец, натянула чулок. Подошвы у нее были шершавые и мозолистые.

Пудра и губная помада сами собой оказались у нее в руках, в каморке позади молочной лавки она приладила обломок зеркала. Она пудрилась, поглядывая то на дверь, то в окно, но поэта все не было.

II

Маленький солнечный лучик пытался юркнуть в комнату через подвальное окно. Весна. Она одевалась.

Про себя она радовалась, что в любви поэт был силен и неутомим, хотя и не очень нежен, словно ему не так уж и хотелось любить, словно он просто уступал непреодолимой потребности.

Она смотрела на спящего поэта и думала, какой он хороший, ее поэт, не беда, что он тощий и что у него такое длинное лицо.

Поэт проснулся: приоткрыл сперва один глаз, потом, помедлив, другой.

Когда глаза поэта окончательно открылись, он сказал негромко, но твердо:

— Летом я поеду в Париж.

Он произнес это так равнодушно, будто сообщал ей, что собирается в уборную и может там задержаться.

От волнения она не попала крючками лифчика в петли, лифчик упал на пол.

— И бросишь меня здесь одну? — пролепетала она.

— Ты бублики принесла вчера из лавки? — спросил поэт и высунул ноги из-под одеяла. Он поднимался постепенно: сперва осторожно касался носками пола, потом медленно потягивался и, наконец, вставал.

Поэт был долговязый и длиннолицый; когда он выпрямлялся во весь рост, его тощие ноги утопали в широченных кальсонах. Лоб у него был высокий, сразу видно, что поэт.

Она не ответила, подняла с пола лифчик, надела его и взглянула на поэта большими грустными глазами.

— Ты можешь жить в моей комнате, если хочешь, — утешил ее поэт, исчезая в уборной.

— И спать одной? — крикнула она ему вслед.

Она натянула юбку и вязаную кофту, хотя в голове у нее все шло кругом. Она никак не могла представить себе свою жизнь без поэта. Поэт всегда был с ней: если она шла по улице, то подражала его походке, если спала, то рядом с ним, едва у нее случалась минутка подумать, она думала о нем, если ставила на огонь чайник, то для него, если приносила по вечерам бублики, опять же для него, — поэт присутствовал во всем, и все было для него.

Поэт вернулся в комнату. Теперь он двигался более торжественно. Шел, приподымаясь на носках, гордо неся голову и не глядя по сторонам.

— Еще тебе останутся диван и чайник, — сказал он, снова укладываясь. Держался он с достоинством, лицо его выражало величавую непреклонность, голубые глаза были серьезны.

Она не смотрела на поэта, ни о чем не просила, но в ее заблестевших от влаги глазах была мольба.

— А как же я? Что будет со мной? Ты надолго уедешь?

— Вскипяти чайник и не забудь о бубликах, — ответил поэт и повернулся к стене так, что пружины дивана скрипнули.

III

Поэт уехал в начале июня, а американцы появились в Кеблавике еще в мае. Это была уже вторая группа войск.

В маленькой подвальной комнатке ей было одиноко, после отъезда поэта все казалось ненужным, а диван был слишком широк для одной. Чайник без дела стоял в углу, она больше не кипятила его ни утром, ни вечером. Ей было трудно привыкнуть жить без поэта, в лавке она бывала рассеянна, неправильно отсчитывала сдачу и плохо соображала, что ей говорят. Она постоянно думала о своем поэте, 0 том, куда он уехал, что делает, кто штопает ему носки, подают ли ему утром в постель чай, снабжает ли его кто-нибудь деньгами, есть ли у него комнатушка для ночлега, любит ли его кто-нибудь по ночам, и еще о многом другом.

Однажды в середине лета она узнала, что исландским служащим в Кеблавике очень прилично платят. Сначала об этом упомянула девушка из продуктовой лавки, что по соседству с молочной, потом заговорили и все остальные. Тогда она подумала, что диван в комнатушке поэта давно отслужил свой век, ей не давала покоя мысль о тахте. Она представляла себе удивленное лицо поэта при виде этой тахты, представляла, как она раздвигает тахту, укладывает подушки. А может, она купит и новое одеяло. Вещей, которые она смогла бы купить, если в Кеблавике ей будут платить больше, чем в молочной, все прибавлялось, к тому времени, когда она решила взять расчет, ими можно было заставить уже не одну, а две или три подвальные комнатушки.

Она поселилась в Кеблавике у девушки по имени Кристьяна, ей выдали форменное платье и фартук: теперь она была официанткой в клубе. Клуб был шикарный, только для офицеров. По-английски она объяснялась прилично, потому что целую зиму занималась на курсах. Это было еще до того, как она познакомилась с поэтом. В свободные вечера она чаще всего сидела дома, вязала для поэта шерстяной жилет и, конечно, думала о нем.

Бенджамен работал в клубе барменом; он был еврей, второе имя его было Мозес. Она даже не была с ним знакома, когда он вдруг стал добиваться ее расположения с помощью подарков: сперва - коробка конфет и духи, потом — серьги, браслет и ожерелье, все из чистого серебра с таиландским орнаментом; еще он подарил ей нейлоновые чулки, шерстяную кофту и, разумеется, ночник - сорочку с разрезами по бокам, которая едва доходила до колен. Он был невысок, коренаст, с черными всклокоченными волосами, большим загнутым носом, писал левой рукой и верил в какого-то своего особого бога.

Была осень, когда в Кеблавике царят дожди и бури. За целый день она ни разу не вспомнила о поэте, а вечером поехала с Бенджаменом Мозесом в Рейкьявик, или, как он его называл, Ринкидинки. Ночевали они в отеле в центре города.

Утром она поняла, что спать с Бенджаменом ей неприятно и что так будет всегда. Весь день и весь вечер она думала о поэте и, заглянув в его подвал, поплакала там немного.

Когда она вернулась вечером в Кеблавик, в сумке у нее лежал скомканный обрывок бумаги. Она нашла его в комнате под диваном. На нем было записано стихотворение поэта, первое стихотворение, которое она видела у него. Оно было короткое, всего несколько строчек, но непонятное, и выучить его наизусть было трудно, труднее, чем любое классическое стихотворение, но именно поэтому оно, наверно, и было хорошим.

Перед сном она повторяла его про себя, ей все-таки удалось выучить его наизусть:

Кто видел блестящую искру,
сорвавшуюся
с небосвода?
Что она для всемогущего бога,
капля кипящего янтаря или коровье око?

Стихотворение было хорошее, особенно ей нравилось про всемогущего бога.

IV

Она часто проводила время с Бенджаменом. Они бывали в кино, играли в бинго, ходили в солдатский клуб, но это ее не радовало. Не лежала у нее душа к этому Бенджамену, а он веселился, без умолку болтал и задаривал ее подарками. Один раз она ночевала у него, но в любви он был совсем слаб. Бенджамен Мозес хотел любить, но не мог, а поэт мог, хотя любовь занимала его меньше всего.

На рождество Бенджамен Мозес подарил ей кольцо е красным камнем и сказал, что они помолвлены. Ей не хотелось быть помолвленной с Бенджаменом Мозесом, и при этих словах она сразу вспомнила поэта.

Он вернулся в конце зимы. Однажды она спустилась в подвал, заглянула в комнатку и нашла там поэта. Он не предупредил ее, не написал, не позвонил, просто вернулся — и все, так же неожиданно, как уехал.

Поэт не поздоровался с нею, но спросил:

— Ты больше не работаешь в молочной?

Вопрос прозвучал до того безразлично и буднично, что ей почудилось, точно поездки за границу вовсе и не было — просто поэт отлучался ненадолго и не ночевал дома. Она не знала, что делать, ей хотелось расспрашивать, говорить, смеяться, но она понимала, что в присутствии поэта это невозможно.

— Где ты был? — спросила она.

— Ночевал под мостом, — ответил поэт.

Она отвернулась, смахнула слезы, сняла с пальца кольцо с красным камнем и сунула его поглубже в сумку, потом скинула пальто, схватила чайник и метнулась в уборную.

Набирая в чайник воду, она думала, что поэт стал каким-то странным. Грива как у лошади, щеки и подбородок заросли пухом, не похожим ни на волосы, ни на бороду, взгляд устремлен вдаль еще больше, чем прежде, и ходит поэт в ярко-зеленых штанах.

Вернувшись в комнату, она вспомнила, что у нее нет ни чая, ни бубликов, ни тахты, ни новых вещей, но при виде поэта ей захотелось смеяться, от радости у нее распирало грудь.

НЕПРИЯТНОСТИ

Я совершенствовал свою походку. Посадка головы меня не беспокоила. Начав здесь работать, я упорно следил и за тем и за другим. Мне сразу стало ясно, что американцы клюют на такие вещи.

Голова гордо откинута, подбородок выдвинут вперед. Глаза прищурены, нога ставится носком наружу, правый чуть больше, чем левый. Точная копия английского дипломата из Европейского совета. Слова цедятся медленно, и в любом конфликте сохраняется непреклонность.

Я знал, что сегодняшняя встреча имеет очень важное значение, и, чтобы добиться успеха, решил пустить в ход всю артиллерию. Большую роль играют также очки; чуть-чуть спустив их на нос, можно посматривать поверх них.

Я хожу вокруг стола заседаний — поступь тверда, руки за спиной. На американцев явно произведет сильное впечатление, если я во время совещания встану и пройдусь по комнате, задумчиво заложив руки за спину. Американец уважает талант — или то, что он за него принимает.

Военные всегда начеку, особенно когда имеют дело с дипломатами, у них в Америке бытует мнение, будто дипломаты — самые образованные и талантливые люди страны. Я уже обратил внимание, что они считаются с моими словами гораздо больше, чем мои соотечественники. Впрочем, с этих министерских чиновников и спрашивать нечего. Начальник отдела в Министерстве иностранных дел — для американцев это много значит, а если прибавить сюда умение держаться и говорить, то за столом заседаний они будут достаточно покладистыми.

Телефон прервал мои размышления. Я немного выждал. Главное — не забывать о походке и осанке.

— Да, начальник отдела слушает.

Разумеется, журналист. Вот назойливые, черти.

— Нет, у нас нет никаких сообщений насчет этого, и вряд ли они появятся раньше завтрашнего дня. Дьявольское любопытство.

— Могу сказать одно: пусть они убьют там, на юге, хоть каждого второго, мы не выскажем свою точку зрения, пока не получим сведения из достоверных источников и не согласуем это с министром, которого сейчас, к сожалению, нет в стране... Нет, к сожалению, мне больше нечего сказать об этом инциденте. Всего хорошего.

Я улыбнулся про себя, поглаживая камень на столе, он величиной с кулак и прислан с юга нынче утром. Полицейский инспектор прислал его лично мне, зная, что я должен предъявить его полковнику Уайду, который ни за что не поверит плохим отзывам о своих подчиненных, если не получит вещественных доказательств.

Вчера вечером во время драки перед клубом младших офицеров этим камнем пробили голову полицейскому номер пять, он лежит без сознания, если вообще еще жив. Черт бы побрал эту вражду между нашими полицейскими и американскими солдатами. Вечно у них какие-то стычки, чуть что — сразу потасовка.

Секретарша вносит графин с водой и стаканы. Маленькая изящная пышечка. У моего предшественника был неплохой вкус, раз он сделал такой выбор. Вообще-то она обручена с племянником жены нашего министра. Ничего не скажешь, приятно работать в дипломатическом корпусе.

Она помнит, что высокий стакан следует поставить там, где буду сидеть я. Да, решительность — это главное. И эксцентричность тоже дает хорошие результаты. Англичане эксцентричны, не зря американцы втайне питают уважение к представителям английского высшего общества. Все надо учитывать.

— Не забудьте, пожалуйста, коробку с сигарами и французские сигареты для меня лично.

Надо курить французские сигареты и пить виски «блэк лейбл», а вот к американскому ржаному виски даже прикасаться не стоит, надо отказаться с добродушной улыбкой и чуть-чуть вздрогнуть при этом. В глубине души американцы стыдятся пить ржавое виски. Не забыть про закуску, все должно быть по-европейски. Они всегда немного смущаются при виде человека, свободно владеющего ножом и вилкой, и даже пытаются подражать ему, но у них это получается неловко, тут следует сочувственно улыбнуться и чуть заметно кивнуть: мол, ничего страшного, если кто-то ведет себя за столом, как эскимос.

Секретарша приносит пепельницу, сигары и сигареты и спрашивает, что мне еще потребуется. Я прошу предупредить меня, когда придут исландские представители. Они всегда приходят раньше других. Рады, небось, вырваться из своих контор.

Я застегиваю на жилете верхнюю пуговицу. Жилет тоже имеет большое значение. Все продумано до мелочей. Костюм, движения, речь и тому подобное.

Этот полковник Уайд с его красным загривком и квадратной челюстью — хитрая шельма. Говорит на бостонском диалекте и учился в Уэст-Пойнте. Все, что касается авиации, он знает назубок и вечно не в духе. Сущий дьявол. Майор — тот совсем другого поля ягода. Юрист с университетским образованием, у него карие глаза, потертый летный мундир с медалью на груди и порывистые движения, голову он держит немного набок.

Телефон.

— Они уже пришли, — говорит секретарша.

— Попросите их ко мне, — отвечаю я и сажусь. — Пожалуйста, располагайтесь. — Широким жестом я показываю на стол заседаний.

Оба они мне неприятны. Один — криво улыбающийся тип, живущий за счет папочкиных связей, он говорит только «да» или «нет». Но эта угрюмая конторская кляча, которая с трудом улавливает, что происходит на заседании, немного понимает по-английски. В комиссию он попал благодаря тому, что с юности знаком с министром, этакое бесплатное приложение, только и способен, что быть представителем какого-нибудь второстепенного министерства.

Опять телефон. Жена. Я оглядываюсь на пришедших и знаком прошу извинить меня. Они отворачиваются.

— Нет, дорогая, заседание еще не началось... Да, Разумеется, дорогая, я сразу же позвоню тебе и сообщу результат... Да, дорогая, они уже пришли. Мы после поговорим. Будь здорова.

До чего ж эти женщины нетерпеливы.

Наконец собрались все. И американцы тоже. Я пожимаю им руки. Добро пожаловать.

Мы рассаживаемся. Мои соотечественники садятся к окну, американцы — у стены, я занимаю место во главе стола.

Повестка дня лежит на столе. Перед каждым участником — своя. В ней два пункта. Я открываю заседание.

Моего вопроса в повестке нет, потому лучше начать прямо с него. Решить сразу, и дело с концом. Пока они усаживаются поудобнее, я пробегаю глазами свое выступление. Каждое слово тщательно выбрано и взвешено, есть даже ссылки на классиков.

Я не спеша встаю, наливаю в высокий стакан воды, делаю глоток, небольшой, только чтобы смочить горло, достаю носовой платок, разворачиваю его и тщательно вытираю губы, потом складываю и прячу в карман. Я вижу, что они сгорают от любопытства, и нарочно тяну время.

Речь моя коротка. Я апеллирую к взаимопониманию между двумя нашими народами, называю наши народы старшим и младшим братьями, которые заключили между собой союз, потом делаю передышку и смотрю сперва на сидящих по правую руку от меня, потом — по левую.

В заключение я подчеркиваю обоюдное уважение наших народов, как на словах, так и на деле, и завершаю свою речь красивой цитатой из известного стихотворения Киплинга.

Наступает довольно долгое молчание, американцы переглядываются. Негромкое покашливание, и я вижу, как Уайд злорадно усмехается. Он просит слова:

— Председатель, очевидно, не знает, что наш офицерский клуб является самостоятельным учреждением. Мы не можем заставить клуб сделать кого бы то ни было своим почетным членом. Клуб сам решает, кому оказать эту честь. — Уайд смотрит на майора с университетским образованием, тот кивает; герой авиации улыбается мне, в его улыбке сочувствие.

Уайд продолжает:

— Предшественник председателя был почетным членом нашего клуба, но эта честь не передается, как вексель. — Он задрал нос, довольный, что нашел такое удачное сравнение. — Не будем задерживаться на этом вопросе. Председатель должен понять: клуб сам устанавливает свои правила, мы тут ни при чем.

Задыхаясь от гнева, я объявляю перерыв. Этот проклятый боров унизил меня. Я допустил промах, но не собираюсь сдаваться. Я заставлю самого министра хлопотать, чтобы меня избрали почетным членом клуба, но не позволю этим чертовым американцам глумиться надо мной. Все равно им придется уступить.

Уайд переходит к следующему вопросу: где должны находиться исландские служащие, работающие в Кеблавике, во время воздушных маневров или в случае объявления войны. Он напоминает, что этот вопрос не решен, хотя войска находятся здесь уже два года. Речь его коротка, и, похоже, симпатии на его стороне.

Майор, этот законник, тут же встает и зачитывает нам соответствующие параграфы. Я перебиваю:

— Это уже ваше дело. Не будем говорить о таких пустяках.

— Разве человеческая жизнь — это пустяк? — с усмешкой спрашивает Уайд.

Я обращаю внимание Уайда на то, что слово предоставлено майору и следует соблюдать регламент.

Заседание не удалось. Майор оглашает длинный список предложений, которые, по его словам, исходят от главного штаба армии.

Я догадываюсь воспользоваться своим правом председателя, снимаю этот пункт с повестки дня и объявляю заседание закрытым.

Мы пытаемся сохранять дружелюбие, и наш папенькин сынок предлагает мировую, прося Уайда сделать правление клуба соответствующие намеки.

Я знаю, ему и самому до смерти хочется стать почетным членом этого клуба. Он любит чужими руками жар выгребать, а вот ведь — считается порядочным человеком, Небось, спит и видит, чтобы по субботам ездить со своей бабой в этот клуб, лопать там жаркое, жаловаться и дрыхнуть потом в отеле. Видали мы таких.

— Не надо никому ни на что намекать, этим делом займется министр, — раздраженно говорю я и обращаюсь к полковнику Уайду: — Мне порядком надоела ваша беспрестанная болтовня насчет военно-воздушных маневров и наших людей. Какое нам, собственно, дело до того, кто работает на вас?

Уайд улыбается и вкрадчиво спрашивает:

— А если произойдет внезапное нападение?

Мы пьем кофе, они пытаются завязать дискуссию. Но я молчу. Второй исландский представитель хромает в английском, отвечает только «да» или «нет». Они пытаются выжать из себя смех. На лице Уайда появляется гримаса; она начинается в уголках рта и потом расползается по всему лицу, очевидно, она должна изображать улыбку. Глаза у него пустые. Кончик сигары, которую он курит, обгрызан, на губах табачные крошки.

Домой я еду самым длинным путем, у пруда снижаю скорость и смотрю на уток с утятами. Мне страшновато возвращаться домой, у меня болит живот, и я не знаю, как сказать жене о случившемся; утром я не сомневался в положительном исходе, но разве заставишь ее понять то, чего она понимать не желает? Все это крайне неприятно, я притормаживаю машину перед дешевым кафе на Миклаторге и захожу туда. Напиться бы сейчас и послать всех к черту. Самое ужасное, что в эту минуту она наверняка сообщает очередной приятельнице, что я стал почетным членом американского клуба — теперь по воскресеньям мы можем ездить туда и жрать все, что нам причитается.

Машина вздрагивает, когда я, подъехав к гаражу, вижу жену в окне кухни. Нелегко быть замужней женщиной, встречи с которой опасается ее собственный муж.

Она выходит на крыльцо, мне кажется, что я в первый раз вижу эту наряженную куклу в очках, и меня одолевает искушение соврать, оставить ей хоть капельку надежды и только утром рассказать все как есть. Я просто не выношу ее манеры.

— Почему ты не позвонил, как обещал? — спрашивает она, не здороваясь.

Видно, что она сердится.

— Долго не мог от них отделаться, а потом поехал прямо домой, — отвечаю я и целую ее в щеку.

— Как дела?

— Так себе.

— Что значит «так себе»? Говори толком. — Ее голос меняется. Буря не за горами. И я позволяю ей разразиться во всю мощь.

— Да они просто посмеялись надо мной. Но я доложу об этом министру, — торопливо добавляю я.

— Как же так, ведь я уже всем сообщила.

- Кому всем? Неужели ты не можешь хоть раз удержаться, чтобы не похвастаться перед приятельницами?

- Я тебе всегда верю, а потом оказывается, что все это вранье.

Мы стоим на крыльце, она вот-вот заплачет.

- Идем в дом, здесь не место разговаривать об этих вещах. И, пожалуйста, не плачь. — Я пытаюсь храбриться. — Мы и так можем ездить в этот клуб, попросим, и нас кто-нибудь пригласит. Вот увидишь, они еще будут драться за честь пригласить нас. - У меня появляется небольшая надежда.

- Нет, это уже невыносимо, ты со мной совершенно не считаешься. — У нее хлынули слезы, началась истерика. —Сам обещал мне, что нас пригласят в посольство на прием, а оказывается, все это ложь, наглая ложь. Они просто не желают иметь с тобой никакого дела, ты только и нужен им, что для грязной работы. Слышишь, для грязной работы!

— Она уже не плакала, а выла.

Вот дьявол. Хорошенький прием получает муж, вернувшись домой после трудного заседания. На него дерут глотку, словно он преступник какой, только что не бьют. Куда это годится?

Сквозь слезы и очки она смотрит на меня. На лице у нее написана капитуляция, дряблые щеки обвисли. Ни ненависти, ни злобы, только капитуляция, мне ее даже жалко. На эту женщину невозможно угодить. Вечно мы ссоримся. В Париже — наряды, здесь — приемы. Я знаю, сегодня она больше не будет со мной разговаривать. Не подаст ужин, придется самому искать что-нибудь в холодильнике и есть всухомятку. Хлопнув дверью, она запирается в ванной, и мне становится нестерпимо жаль себя — все против меня.

Я направляюсь в кухню и на ходу вспоминаю: надо идти медленно, твердо печатая шаг, ноги ставятся носком наружу, правый чуть больше, чем левый. А из ванной доносятся ее рыдания.


Йоун Дан Иоунссон (Jón Dan Jónsson) (1915-..)

Коротко об авторe

Йоун Дан Иоунссон (Jón Dan Jónsson) родился в 1915 г. на хуторе Бруннастадир у Хабнарфьорда. Новеллист, драматург, автор нескольких романов из жизни крестьян и моряков: «Приливы и отливы» (1958), «События в Стапи» (1973). Критики отмечают глубокий психологизм произведений Й. Дана, образность и выразительность их языка. За рассказы «Земля в оковах» и «Сколько стоит счастье?» писатель был удостоен первой премии на конкурсе исландской новеллы.

СКОЛЬКО СТОИТ СЧАСТЬЕ?

Утром в пятницу 6 июня 1952 года в контору городского банка вошел мальчуган лет двенадцати, остановился, насвистывая, у перегородки отделения, где производятся операции по текущим счетам, и попросил девушку-кассиршу разменять ему тысячу крон.

— Как тебе их разменять? — спросила девушка.

— Все равно, лишь бы помельче.

Девушка молча достала пачки денег и отсчитала десять бумажек по пятьдесят крон, еще триста крон десятками и двести — пятерками.

— Пожалуйста, — сказала она, протягивая ему деньги. Он взглянул на нее — такое впечатление, словно девушку только что обидели, а может быть, даже оскорбили. На щеках у нее горели красные пятна.

Он взял деньги и начал их пересчитывать, потом спросил:

— Ну как, ты посмотрела тот фильм в «Старом кинематографе»?

— Нет, — ответила девушка.

— Да ты что? — удивился мальчуган. — Понимаю, ты, наверно, не была в кино в прошлую пятницу?

— Была.

— Так почему же ты не пошла в «Старый кинематограф»? Я ведь говорил тебе, картина потрясающая!

— Может, еще и схожу сегодня вечером.

— Она уже сошла с экрана! Ты опоздала, автобус — тю-тю!

— Да тебе-то что, — сухо заметила девушка.

Он посмотрел на нее, сунул последнюю пачку в папку и отошел от перегородки, но не успел сделать и нескольких шагов, как девушка окликнула его:

— А где же твои деньги?

Мальчуган застыл как вкопанный, потом медленно двинулся назад к окошечку, шаря на ходу в папке. Дойдя до перегородки, он успел вытащить две пятисоткроновые бумажки, которые и протянул девушке, поднимая на нее глаза. Но, к своему удивлению, увидел он совсем не то, что ожидал. Его добрую приятельницу с всегда бледным личиком и застенчивой улыбкой было не узнать: щеки ее пылали, а глаза метали молнии. К тому же кассирша была уже не одна. Рядом с ней стоял высокий мужчина.

Девушка взяла деньги. Мальчик хотел было сказать: «Извини, пожалуйста», но тут мужчина произнес:

— Зайдите-ка сюда, молодой человек, — и в подкрепление своих слов схватил мальчика за плечо и втолкнул за перегородку.

Мальчика заставили сесть, и из слов девушки и мужчины он понял, что его обвиняют в том, что он «забыл» отдать деньги в кассу в прошлую пятницу, точно так же как «забыл» это сделать только что. В тот день в кассе недоставало тысячи крон, и теперь девушка утверждала, что это он не заплатил. После долгих препирательств мальчика отпустили, и он весь в слезах отправился восвояси.

Дальше дело было так. Отец мальчика, полицейский, вернулся к обеду домой и, узнав об утреннем происшествии, позвонил в банк и пожаловался на обращение с сыном. В ответ он услышал от кассирши, что она абсолютно уверена, что мальчик не отдал ей денег неделю назад, но в то же время признала, что вела себя утром не совсем тактично. По словам кассирши, они с контролером решили проверить, отдаст ли мальчик деньги без напоминания. Экзамена он не выдержал, и, хотя это, конечно, нельзя назвать прямой уликой, она не сомневается в его виновности. Иначе чем объяснить такой, к примеру, факт: каждый раз, когда она принималась считать деньги, он начинал без умолку трещать, явно пытаясь заговорить ей зубы. Отец мальчика обещал непременно во всем разобраться.

Выяснилось, что в обязанности мальчика входило каждую пятницу разменивать в банке тысячу крон. Из этих денег выдавали зарплату служащим учреждения, где мальчик работал. Кассир учреждения сообщил, что в упомянутый день, в прошлую пятницу, ему позвонила кассирша из банка и спросила не могло ли случиться так, что курьер забыл отдать ей деньги. Сам курьер начисто отрицал такую возможность, но, поскольку он в тот день выполнял целый ряд других поручений и имел при себе порядочную сумму наличными, они вместе с кассиром еще раз подвели приходо-расходный баланс, и все сошлось.

Допросив сына, полицейский пришел к убеждению, что мальчик ни в чем не виноват. Однако на другой день ему позвонил кассир учреждения и сообщил, что вспомнил одну деталь, которая может оказаться существенной. В прошлую пятницу мальчик отпросился пораньше, в пять часов, чтобы успеть в кино, а на следующий день, в субботу, принес на работу кучу конфет и щедро оделял ими молоденьких сотрудниц. Когда же запасы иссякли, он сбегал в магазин напротив и купил еще конфет, и весь день в конторе царило веселье и суматоха, благо директор отсутствовал.

Полицейский погрузился в мрачные размышления. Мальчика в это время дома не было, он чинил на улице старый велосипед, который ему одолжил приятель, Сигурдур. Встретившись с сыном за послеобеденным кофе, отец, желая поскорее покончить с этой историей, вызвал его на откровенный разговор и принялся подробно обо всем расспрашивать. Откуда в прошлую пятницу у него вдруг появились деньги на кино? И на какие средства он на другой день угощал своих коллег, закатив им настоящий пир?

Мальчик потупился и не отвечал. Лицо его стало пунцовым. Полицейский подошел к сыну, схватил его за волосы и заставил смотреть себе в глаза.

— Где ты взял деньги? — спросил он. — Где? Где?

— Это были мои собственные деньги, — со стоном произнес мальчик.

— Твои деньги? — переспросил отец. — Ты лжешь!

— Нет, — ответил мальчик и расплакался навзрыд. Слезы брызнули отовсюду, словно прорвав отчаянное сопротивление кожи, за секунду до того сухой и горячей. Они текли из глаз, из носа, изо рта, и каждая капелька пота на лбу тоже была как слезинка и тоже, казалось, полна муки. Все еще держа сына за волосы, отец всматривался в его залитое слезами лицо, но остался по-прежнему непреклонен.

— Это были мои деньги, — промолвил мальчик. — Мои деньги, я их не украл!

— Что значит твои деньги? Где ты мог их заработать?

— Я их нигде не заработал, и все же это были мои деньги, и я мог поступить с ними, как мне вздумается.

— Как же они к тебе попали?

— Честное слово, деньги были мои, мои собственные, я их не украл!

— Тогда скажи, откуда они у тебя.

— Мне их дал один человек.

— Кто именно?

— Я его не знаю.

— Лжешь, — сказал полицейский, отпуская сына. — Ты мне лжешь!

— Я знал, что ты мне не поверишь, — всхлипывая, говорил мальчик, — ведь я и сам бы не поверил на твоем месте, если бы не знал, что это правда! Потому и решил не рассказывать тебе про эти деньги.

— Пойми, я стараюсь помочь тебе, — сказал отец. — Все равно, украл ты или нет, я постараюсь тебе помочь. Но для этого ты должен сказать мне правду. За что этот человек дал тебе деньги?

— Я не знаю.

— Боже мой, сын, подумай, что ты говоришь? Кто же этому поверит?

— Никто, конечно, но раз ты спрашиваешь, я должен отвечать.

— Да, но отвечать правду. Когда это произошло? Когда тот человек дал тебе деньги?

— С месяц тому назад.

— И только на другой день после того, как ты забыл отдать деньги кассирше, ты решил их потратить! Ни раньше, ни позже!

— Но я вовсе не забыл отдать деньги кассирше.

— Где же твоя логика, сын! Неужели ты не в состоянии придумать ничего более убедительного? Я готов сквозь землю провалиться от стыда, что мой сын врет так примитивно!

— Я тоже пытался найти хоть какое-нибудь правдоподобное объяснение, но у меня ничего не вышло.

— Вот видишь, ты уже и сам признаешься, что все это сочинил.

— Нет, нет, как раз потому, что я не сумел ничего придумать, мне и пришлось сказать тебе правду.

— Сколько же он дал тебе? — вдруг спросил отец. Мальчик замялся.

— Сто крон, — сказал он, — Он дал мне сто крон.

Еще через несколько дней полицейский позвонил в учреждение, где работал мальчик, и сказал, что намерен любой ценой докопаться до истины. Он попросил к телефону директора, и они договорились, что, как только полицейскому станет известна правда, он немедленно сообщит обо всем директору, и они вместе решат, можно ли будет мальчику остаться в учреждении. Сыну полицейский ничего об этом не сказал, они теперь вообще почти не разговаривали друг с другом, но тем пристрастнее он наблюдал за поведением мальчика в слабой надежде узнать что-нибудь дополнительно и либо выявить виновность сына, либо снять с него обвинение. Он теперь не стремился любой ценой доказать невиновность мальчика, да, по-видимому, это было уже невозможно, он просто хотел установить истину.

Пока продолжалось разбирательство, мальчик совсем сник, от былой живости и следа не осталось. Поручения он выполнял молча, почти не поднимая глаз, а все свободное время посвящал ремонту небольшого двухколесного велосипеда, принадлежавшего его закадычному приятелю Сигурдуру. Иногда он садился на этот велосипед и сломя голову носился по соседним улицам, но каждый раз находил какой-нибудь недочет и возился с починкой до глубокой ночи. Судя по всему, он избегал встречаться с отцом, лишь изредка, вернувшись с улицы, он заставал отца еще на ногах, тогда они сухо обменивались двумя-тремя словами, и тем все кончалось. Какая-то напряженность отравляла их отношения.

Лето меж тем стремительно близилось к концу. Раньше, по воскресеньям, когда полицейский не дежурил, они с сыном обычно с утра отправлялись на озеро, захватив с собой кораблики. Полицейский смастерил сыну два кораблика, и, едва мальчику исполнилось три года, оба увлеклись этой игрой. Сперва отцу приходилось самому крепить руль, управлять парусами и движением корабликов, но, как только мальчик подрос, он забрал инициативу в свои руки, и отцу осталось только наблюдать. Теперь отец изредка прохаживался по берегу озера, и по всему было видно, что мысли его полны горечи. Мальчик же, казалось, не думал ни о чем, кроме этого злосчастного велосипеда, и озеро вообще перестало для него существовать.

Однажды воскресным утром, в один из первых дней сентября полицейский вышел на улицу, а сын в эту минуту как раз слезал с велосипеда, весь в грязи и в смазке.

— Конечно, весьма похвально, что ты помогаешь Сигги чинить велосипед, но все же почему он сам, его хозяин, никогда этим не занимается?

Мальчик потупился.

— У него получается не так хорошо, как у меня.

— Ну ладно, приведи себя в порядок, и мы пойдем прогуляемся. Бог знает в кого ты превратился, от тебя за версту разит бензином и смазкой. Сбегай домой, соскреби с себя грязь и переоденься, я подожду.

Мальчик послушно ушел в дом и через пять минут появился чисто вымытый, с аккуратно расчесанными и приглаженными волосами. Шагали они молча — сколько ни пытался отец расшевелить сына, ответом ему было только «да» или «нет». Так они дошли до берега, и полицейский невольно погрузился в воспоминания — здесь однажды потерпел крушение катер, там шхуна застряла в камышах, и ему пришлось пуститься за ней вброд: он чуть не по горло увяз в трясине и едва не утонул. А что, если сбегать сейчас домой и принести сюда старые просмоленные лодочки с оцинкованным килем? Можно направить их к западному берегу, ветер отличный, лучше и пожелать трудно.

— Нет, — сказал мальчик.

Они опять долго шли молча. Вдруг полицейский спросил:

— Скажи мне, в каком месте ты вытащил из воды мальчика в красном комбинезоне?

— Какого мальчика?

— Маленького мальчика, который упал в полынью. Если я не ошибаюсь, это как будто было прошлой зимой?

— Ах, вот ты о чем! Это случилось задолго до рождества. Вон там, посередине южного затона.

Полицейский взглянул на сына. Втайне он очень гордился этим отважным поступком, возможно преувеличивая его значение, но теперь воспоминание словно подернулось тенью. Неужели сын все выдумал? Ведь спросил: какого мальчика? Он уже не помнил о своем геройском поступке, который так красочно описал отцу, когда явился домой весь мокрый, как щенок, которого вытащили из воды, дрожащий, закоченевший, без коньков — они остались на берегу озера, и потом их так и не нашли. Возможно, он все сочинил, чтобы замести следы собственного ротозейства? При мысли об этом у полицейского вырвался стон. Пройдя еще несколько шагов, он спросил:

— Скажи, ты был один, когда спасал того мальчика в красном комбинезоне?

— Один? — переспросил сын. — Почему один, на озере была масса народу, то есть, я хотел сказать, на большом озере.

— А на южном затоне, кроме вас двоих, стало быть, никого не было?

— Там было еще несколько малышей.

— А где был Сигги? Разве вы не вместе тогда катались?

— Вообще-то вместе, но в тот момент он был на большом озере.

— И что же сталось с тем малышом в красном комбинезоне?

— Он пошел к себе домой.

— А где он живет?

— Я не знаю.

— Он пошел один?

— Нет, с ним был еще один маленький мальчик, они пошли вместе. Потом их догнала какая-то машина, и они уехали.

— И никто из твоих товарищей так ничего и не узнал об этом?

— Нет.

— Плохо.

Они уже обошли вокруг озера и возвращались домой, как вдруг навстречу им выскочил мальчик на подростковом велосипеде. Это был Сигги. Описав широкую дугу, он остановился рядом с ними. Полицейский тоже остановился, а сын его пошел дальше.

— Куда же ты? Почему ты не на велосипеде? — закричал Сигги и поехал за ним вдогонку. — Что с тобой? Ты на меня за что-нибудь дуешься?

Мальчик отвернулся.

— Проезжай, — попросил он. — Проезжай своей дорогой.

— Да ты что, сдурел, что ли? — спросил Сигги и повернулся к полицейскому. — Вы что-нибудь понимаете? Что я ему такого сделал?

— Не обращай внимания, — сказал полицейский. — Я вижу, у тебя новый велосипед?

— Ну да, — сказал Сигги. — Потому я и продал ему весной свой старый. Но он почему-то почти не катается на нем. Машина, конечно, далеко не первоклассная, но починить ее пара пустяков. К тому же он достался ему чуть ли не даром.

— И сколько же ты запросил с него за свой велосипед?

— Тысячу крон, вернее, тысячу крон с десятипроцентной скидкой. Я уступил ему десять процентов, потому что у велосипеда лопнули обе шины.

Полицейский схватил сына за руку. Они быстро пошли прочь, и с каждым шагом он все крепче сжимал руку мальчика.

— Ты украл эту тысячу крон... - Он стиснул зубы. - Ты украл эту тысячу крон, а на скидку накупил конфет. Может, скажешь еще, что этот твой незнакомец дал тебе тысячу крон?

— Да, — сказал мальчик. — Он дал мне тысячу крон, но это совершенно невероятно, вот я и сказал тебе, что он дал мне всего лишь сотню.

Войдя в дом, полицейский выпустил руку сына и взглянул ему в лицо. Мальчик был бледен как полотно, губы дрожали. Отец заперся в своей спальне и до утра не выходил оттуда, и весь день и всю ночь дом не подавал никаких признаков жизни, только где-то за стеной слышался глухой безутешный плач.

В понедельник утром полицейский позвонил директору учреждения, в котором работал мальчик, и попросил освободить сына от его обязанностей. Потом он зашел в банк и уплатил кассирше тысячу крон.

Наступила зима, снова начались занятия в школе, но после всего случившегося мальчика как будто подменили. Он почти не общался с товарищами, подолгу сидел в гостиной за книгами, только вот по его отметкам этого не чувствовалось. Заброшенный велосипед валялся в подвале. Отец с сыном больше не гуляли вместе, и лишь изредка матери удавалось вытащить мальчика с собой на улицу. Даже кино потеряло для него свою прелесть. Лишившись отцовского доверия, мальчик словно бы остался без внутреннего стержня, был смят и раздавлен.

К середине зимы полицейский понял, что дальше так продолжаться не может. Он стал усиленно зазывать сына в кино, предлагал ему покататься на лыжах или на коньках, а в свободное от дежурства время возобновил прогулки к озеру и брал с собой сына. Сперва они почти не разговаривали друг с другом, но мало-помалу их отношения как будто начали восстанавливаться.

Однажды на исходе зимы, когда дни уже стали длиннее и по вечерам долго не темнело, мальчик зашел за отцом к концу дежурства, и они вместе отправились домой. У сквера, за которым лежало озеро, они собрались было свернуть на Скотхусвегур, однако, завидев веселую стайку детей и диких уток, вразвалочку семенивших вдоль берега, решили зайти в скверик и немного посидеть. Оба уселись на скамейку и принялись наблюдать за детьми и птицами. Было полное безветрие, зеркальная поверхность воды блестела на солнце. Дети пускали у берега кораблики на веревочках, и мальчик вдруг сорвался с места, подбежал к ним и стал помогать, показывая, как надо крепить руль, чтобы кораблик, несмотря на привязь, не относило обратно к берегу, учил, как добиваться остойчивости и как лучше вывести суденышко из бухты. Полицейский, погруженный в свои тяжелые мысли, наблюдал со скамейки за мальчиком и не заметил остановившегося невдалеке мужчину, который тоже смотрел на детей. Но вот мужчина повернулся, взглянул на него, затем подошел ближе и произнес: «Добрый вечер». Полицейский ответил, после этого снова наступило молчание. Мужчина опустился на скамейку и внезапно спросил:

— Это ваш сын?

— Да, — ответил полицейский. — Вон тот большой мальчик — мой сын.

— В сущности, я мог бы не задавать этого вопроса, в вас с первого взгляда узнаешь отца и сына.

— Верно, многие считают, что мы похожи, — согласился полицейский. — Но почему вы спрашиваете? Вы что же, знаете моего сына?

- Да нет, — ответил мужчина. - Не могу сказать, чтобы мы с ним были знакомы. И, тем не менее, ему я обязан больше, чем кому-либо другому.

Незнакомец умолк. Полицейский, недоумевая, смотрел на него.

— Возможно, вы скажете, что я преувеличиваю, — медленно продолжал незнакомец, — но, поверьте, если бы не он, жизнь потеряла бы для меня всякий смысл.

— Я ваc не понимаю, — сказал полицейский, совершенно сбитый с толку странными речами незнакомца.

— Я и не рассчитывал, что вы меня поймете, - заметил мужчина. Помолчал, потом снова заговорил:

— Видите ли, у нас с женой было двое сыновей. Три года тому назад старший мальчик умер, и я не знаю, как бы мы оба оправились от такого страшного удара, если бы у нас не было младшего сына. Но примерно год тому назад мы чуть было не потеряли и его. И тогда нам действительно не для чего было бы жить. Наш сын провалился на озере в полынью, а поблизости были только малыши вроде него, которые ничем не могли ему помочь. Но, на счастье, появился большой мальчик и вытащил его из полыньи. Вот этот самый светловолосый мальчик.

Незнакомый мужчина умолк.

— Благодарю вас, — сказал полицейский. — Вы не представляете, как для меня важно все, что вы сказали.

— В таком случае я рад, что мне удалось хоть чем-то отблагодарить людей, перед которыми я в таком неоплатном долгу. Никто на свете не может расплатиться сполна за спасение жизни своего ребенка. Безнадежно было бы даже и пытаться.

Мужчина встал и застегнул пальто, собираясь попрощаться, но вдруг выпрямился.

— В чем дело? — пробормотал он. Полицейский взглянул туда, куда смотрел незнакомец, и увидел, что дети по-прежнему заняты игрой, а его сын направляется к скамейке. Мальчик шел медленно, неуверенно, словно подталкиваемый какой-то таинственной силой, и не сводил с незнакомца широко раскрытых слезящихся глаз — такие глаза бывают у людей, напряженно вглядывающихся в далекий, плохо различимый предмет. Отец мальчика пытался сообразить, что же такое могло произойти, но не успел, потому что сын уже бежал к ним со всех ног, и в его глазах уже не было ни неуверенности, ни вопроса — они пылали гневом и злобой. Он подбежал прямо к незнакомцу, и в следующую секунду набросился бы на него, если бы полицейский не вскочил на ноги и не сгреб его в охапку. Колени у мальчика подогнулись, он сжал кулаки и закричал:

— Какого дьявола... Какого дьявола?..

— Ты, должно быть, рехнулся, мой мальчик, — прервал его отец и обратился к незнакомому мужчине: — Прошу вас, извините его.

— Ничего не понимаю, — пробормотал мужчина. — Чем же я мог восстановить против себя этого мальчика, который мне почти так же дорог, как собственный сын?

— Зачем? Зачем он? — со стоном выдохнул мальчик, колотя руками по воздуху.

— В последнее время у моего сына были довольно серьезные неприятности, — сказал полицейский. — Прошу вас, не судите его поведение слишком строго.

— Зачем? Зачем? — И тут мальчика прорвало, лицо его исказилось яростью и злобой, которые ему так долго пришлось сдерживать. Он повернулся к отцу, — Папа! Да ведь это же он, тот самый негодяй! Ух, с какой радостью я убил бы его, размозжил ему череп, я...

- Но что я такого мог сделать? В чем я так страшно провинился?

— В самом деле, что же вы могли сделать? — спросил полицейский.

— Да ведь это же он дал мне тогда деньги, этот гнусный тип, этот кретин... — сказал мальчик.

— Деньги? — переспросил мужчина. — Да, я действительно дал ему тысячу крон, когда наконец разыскал его. Это правда, я дал ему тысячу крон, примерно год назад... Неужели я сделал что-нибудь не так? Меньше всего...

— Но вы хоть сказали ему, за что вы даете ему эти деньги?

— Нет, — задумчиво ответил незнакомец. — Не сказал. По всей вероятности, мне следовало сказать: «Сделай себе на них подарок». Потому что ведь это не плата за спасенную жизнь. Что такое тысяча крон в сравнении с жизнью сына? За тысячу крон счастья не купишь. Мне просто захотелось доставить ему какое-нибудь удовольствие, вот я и дал ему деньги. Меньше всего, поверьте... — Он замолчал, и на лице его все еще было написано замешательство и растерянность. - Так что же я все-таки натворил?

— Ничего вы не натворили, — успокоил его полицейский. — А впрочем, нет — вы помогли мне понять, что я был своему сыну неважным отцом.


Йоун Оускар Аусмундссон (Jón Óskar Ásmundsson) (1921-..)

Коротко об авторe

Йоун Оускар Аусмундссон (Jón Óskar Ásmundsson) родился в 1921 г. в Акранесе в семье рыбака. Получил музыкальное образование в Рейкьявикской консерватории. Был одним из основателей и редакторов журнала «Биртингур». В литературе известен прежде всего как поэт-лирик, автор сборников «Ночь на наших плечах» (1958), «Песни в соседнем доме» (1966), «Ты, к кому обращены мои стихи» (1973). Й. Оускар опубликовал два сборника рассказов — «Мое и твое лицо» (1952) и «Рассказы» (1973), —а также автобиографический роман «Игры на берегу» (1968). Известен на родине и как переводчик, главным образом французской литературы.

МУЖЧИНА ИЗ ЧЕРДАЧНОЙ КАМОРКИ И ЖЕНЩИНА С НИЖНЕГО ЭТАЖА

Занимавший чердачную каморку мужчина кашлял что-то очень уж подозрительно. Кашель был затяжной, сухой и резкий. «Господи, спаси и помилуй», — говорила женщина с нижнего этажа, наблюдая, как он крадется к себе наверх, одетый в синий нанковый костюм, до ужаса тощий, ну прямо все кости наружу. Что ни говорите, а такой кашель у молодого мужчины поневоле внушает подозрения. Его худоба казалась ей уму непостижимой, Бедняжка. Спаси нас, господи, и помилуй. Впервые увидев его возле дома играющим с детьми, она от изумления лишилась дара речи. Он увертывался от ребятишек, а они догоняли его до тех пор, пока он не запыхался совсем, и тут у него начался сильнейший приступ кашля. В последний раз приступ был настолько бурным, что его скрутило не на шутку. Собственно говоря, никто ничего не знал об этом человеке, кроме того, что несколько лет тому назад, после долгих и безуспешных попыток найти хоть какую-нибудь квартиру, он получил разрешение поселиться в чердачной каморке. К счастью, у мужчины не было почти никакой мебели, только продавленный диван, на котором он спал, так что можно было и дальше спокойно держать па чердаке всякую домашнюю рухлядь. Ему разрешили поселиться там бесплатно, с единственным условием: не красть белье из сушилки, расположенной у входа на чердак, — по всей вероятности, сразу же возникли подозрения, что с собственным бельем у него туго.

Женщина с нижнего этажа каждое утро прислушивалась к его шагам на лестнице, когда он уходил на работу в своем синем нанковом костюме, висевшем на нем мешком, что при такой худобе было неудивительно. Вечером на лестнице снова звучали его шаги, когда он возвращался к себе после окончания рабочего дня.

Женщина по привычке прислушивалась, не закашляется ли он, поднимаясь к себе наверх по скрипучим ступенькам, и кашель неизменно раздавался, всякий раз пронзая ее насквозь. Он сливался со скрипом лестницы, и этот смешанный звук казался ей стоном умирающего. Она прижимала руки к животу и смотрела на детей. Господи, спаси и помилуй, до чего же подозрительный кашель у этого мужчины.

— Ребятки! — позвала она однажды. Дети подбежали к ней, а она сказала, понизив голос и сдвигая брови: — Не смейте приставать к этому мужчине с чердака.

— Да не пристаем мы к нему вовсе. Он сам с нами играет.

— Пусть так... И все-таки вам лучше держаться от него подальше.

— Но почему?

Она зашептала еще тише:

— Он опасно болен.

— А что с ним? — спросили дети.

— У него... Ну, словом, он очень, очень серьезно болен... — Она наклонилась к ним еще ближе и прошептала чуть ли не на ухо: — У этого мужчины с чердака чахотка.

— А что это такое? — удивились дети.

— Это страшная болезнь, которая изнуряет тело. Постепенно, все сильнее и сильнее. Ах, как все это ужасно. Разве вы не слышите, какой у него жуткий кашель? Это от чахотки, и тощий он тоже от этого. Я уверена, что он харкает кровью, когда бывает особенно тяжелый приступ.

— Харкает кровью! — Дети испугались.

— Ну да, у чахоточных часто идет горлом кровь. Господи, спаси и помилуй! Что может быть ужаснее, чем ждать смерти, когда болезнь грызет твое тело!

— А душу? - спросил кто-то из ребят.

— Что «душу»? — не поняла женщина. - При чем здесь душа?

— Душу она тоже грызет, эта чахотка?

Женщина в замешательстве взглянула на ребенка, словно не в силах быстро найти ответ на такой каверзный вопрос.

— Нет, конечно, — сказала она. — Успокойтесь, мои дорогие, душу она, слава богу, не трогает.

— А из чего состоит душа? — опять спросил кто-то из детей.

- Ах ты, господи, откуда мне это знать. Ужас, до чего вы любопытны. Так не забудьте, что вам было сказано. - Когда она отпирала входную дверь, глаза ее еще были влажны от слез.

С этого дня дети уже не осмеливались играть с мужчиной с чердака. Вначале он немного удивился, но потом, очевидно, привык и проходил мимо них так же, как и мимо других детей, не останавливаясь, будто вовсе не был знаком с этими ребятишками.

Однажды он крадучись пробирался к себе и в коридоре столкнулся с женщиной с нижнего этажа. Он приподнял шляпу — она была продавлена е боков и напоминала перевернутый горшок для каши.

— У вас очень нехороший кашель, — сказала женщина с нижнего этажа, и в голосе ее слышалось неподдельное материнское участие.

— Да, — ответил мужчина с чердака.

— Очень, очень плохой кашель, — настаивала женщина. — Может быть, вам какое-нибудь лекарство поможет?

— Я принимаю лекарства и иногда чувствую себя вполне сносно. Впрочем, врач так и не сумел определить, что со мной такое.

— Что вы говорите! Здешний врач, из Рейкьявика?

— Нет.

— Большинство врачей ничего не смыслят в болезнях. Таких, кому можно доверять, среди них раз, два и обчелся. Все они только и знают, что винище лакать да за бабами волочиться. Тот, к которому вы обращались, тоже небось водку глушил?

— Нет, — промолвил мужчина. — Он всего-навсего нюхал табак.

— Вот как, — сказала женщина. — Ну, все равно, от этих лекарей лучше держаться подальше, особенно женскому полу, чтоб не приставали, даже если они не пьют, а только нюхают табак. И все-таки, мне кажется, вам бы надо пойти к врачу — при таком-то ужасном кашле — и заодно спросить, нет ли какого средства, чтобы вам прибавить в весе. Вам ведь, наверное, и самому неприятно, что вы такой худой.

Мужчина хмыкнул.

К врачу он не пошел, и каждый раз, едва лестница начинала скрипеть под тяжестью тощего тела в синем нанковом костюме, с термосом, торчащим из заднего кармана брюк, женщина с замиранием сердца слушала у себя на нижнем этаже, по-прежнему ли он кашляет или кашель прошел, но кашель и не думал проходить. Так шли часы, недели, месяцы, и каждый вечер на лестнице раздавался скрип, сливавшийся с кашлем тощего мужчины с чердака, вонзаясь в тело женщины с нижнего этажа, впиваясь ей в мозг и в кости. Она знала, каждый день в эту минуту лестница непременно должна заскрипеть, и тем не менее всякий раз скрип вонзался в нее, точно нож. Господи, спаси и помилуй!

Но однажды она не услышала на лестнице привычного скрипа, и кашлять тоже никто не кашлял. Это было удивительно. Она ждала и поминутно прислушивалась, затаив дыхание, но не могла различить ни малейшего звука. Похоже, он слег. Бедный, бедный. Она всхлипнула, подумав о том, как много на свете чахоточных и как ужасно, что эта самая чахотка с такой жадностью грызет человеческое тело. И душу тоже? — спросил один из детей. Бог его знает, может, она правда заодно грызет и душу. Она прождала до самого вечера. Может, она просто не заметила, как утром он ушел из дома, может, он ушел раньше обычного. Может быть, повторяла она, в то же время зная, что это невозможно, да и что могло вдруг заставить его так резко изменить своей привычке после долгих лет, в течение которых он выходил из дома в строго определенное время и ни разу — она могла бы поручиться, — ни разу не отступил от этого правила. Может быть, говорила она себе и все ждала.

Господи, спаси и помилуй! Скрип не раздался и тогда, когда мужчина обыкновенно волочил свое тощее тело вверх по лестнице. И кашля не слышно. Она не могла больше этого выдержать. Это было выше ее сил. Тишина была еще хуже, чем кашель и скрип: если кашель, словно остро отточенный перочинный ножик, в одну секунду протыкал ее насквозь, то молчание было точно заржавленный тесак, которым кто-то вспарывал ей грудь, водя ми то туда, то сюда. Она не могла больше этого выдержать. Собралась с духом, осторожно поднялась по лестнице, прокралась через сушилку и очутилась перед дверью его каморки. Изнутри доносился приглушенный, но буйный кашель. Постояв немного в нерешительности, она постучала. Кашель усилился, потом послышалось: — Войдите!

Он лежал на диване, укрывшись периной до самого подбородка. Изможденное лицо влажно поблескивало в полумраке, напоминая воблу, которую повесили вялиться под навес и которая начала уже оплавляться на ветру. Глаза сильно блестели: по всей вероятности, у мужчины был жар.

— Значит, вы заболели, — сказала женщина с нижнего этажа и глубоко вздохнула. — Я так и решила.

— Пустяки, — сказал мужчина с чердака. — Всего-на-всего небольшая простуда.

— Да какая уж там простуда, — возразила женщина. — К тому же вы, должно быть, голодны, наверняка за весь день крошки во рту не было.

— Что вы, я совсем не голоден. Просто лень одолела, никак не могу заставить себя выбраться из постели. — И он расхохотался — подумать только, от пустяка и такая вдруг слабость. Он хохотал и все не мог остановиться. Женщина не знала, что и думать. Уж не рехнулся ли он? В конце концов у него начался новый приступ, он кашлял и кашлял, казалось, еще немного, и он задохнется - и тут на губах появилась кровь.

Женщина с нижнего этажа стояла и смотрела, как он корчится и бьется в судорогах.

— Боже милосердный, — проговорила она, когда кашель чуточку утих. — Неужто вы и в самом деле не знаете, что с вами?

Он смотрел на нее, ничего не отвечая.

— Да ведь у вас чахотка, это же ясно как божий день!

— Я знаю, — тихо сказал мужчина с чердака. Женщина тем временем начала всхлипывать.

— Ах ты, господи! Может, все дети уже заразились чахоткой, все до единого!

— Это было дурно с моей стороны, мне следовало избегать контактов с детьми. Но я ничего не мог поделать, меня всегда очень тянуло к детям.

Она заметила, как при этих словах у него дрогнул голос, и ей даже почудилось, что перед ней совсем другой человек, а вовсе же мужчина с чердака.

— Вам надо было давным-давно лечь в больницу. Почему вы этого не сделали?

— Видите ли... Мне никак нельзя было лечь в больницу. Ведь моя мать ничего не знает.

Женщина с нижнего этажа всплеснула руками:

— Чего не знает ваша мать? — Она была поражена до глубины души и не могла взять этого в толк, Помолчав немного, мужчина ответил:

— Видите ли, она не знает, что я заболел туберкулезом. Мы не виделись вот уже пять лет. Срок немалый, согласитесь. Я регулярно посылал ей деньги все это время, но она не знает, что у меня туберкулез.

Женщина крепко сцепила руки на животе.

— Несчастный, ведь деньги тебе и самому бы пригодились, разве не так? Ты мог бы устроиться в санаторий!

Мужчина слегка покашлял в подушку, а потом рассмеялся прямо в лицо женщине с нижнего этажа, словно желая показать, что все это пустяки, да-да, сущие пустяки.

— На это я не мог пойти. Мать сразу бы догадалась обо всем. Дело в том, что у моего отца был туберкулез и он умер в санатории. Мать страшно убивалась, без конца читала молитвы, а отец все равно умер.

— Господи, спаси и помилуй. И все же ты должен был лечь в больницу. Может, и вылечился бы. А теперь — что же теперь с тобой будет?

— Не знаю, — отозвался мужчина с чердака. — Скорее всего, умру.

— Что за чепуха! — возразила женщина. — Бедный мальчик! Что же, по-вашему, матери будет легче теперь, когда она узнает?...

— Да, я уверен, она испытает облегчение, — ответил мужчина с чердака и снова зашелся кашлем. Вот уж кашель так кашель.

— Испытает облегчение? — Женщина не верила собственным ушам.

— Да, я написал матери письмо сразу, как только слег, и послал ребятишек отнести его на почту. Наверное, мне не следовало этого делать, но я написал ей, что сильно простудился и у меня началось крупозное воспаление легких. От этого ведь многие умирают.

Женщина с нижнего этажа как-то странно взглянула на своего собеседника и повторила вслед за ним:

— От этого ведь многие умирают. — Затем, овладев собой, сцепила руки на животе. Господи, спаси и помилуй!

— Что ж поделаешь, — сказал мужчина с чердака.

Прошло еще несколько дней, и мужчина из чердачной Каморки перестал наконец кашлять.


Валдис Оускардоуттир (Valdís Óskardóttir) (1949-..)

Коротко об авторe

Валдис Оускардоуттир (Valdís Óskardóttir) родилась в 1949 г. Впервые выступила как иллюстратор книги 0. X. Симонарссона «Красный глиссер». В 1976 г. опубликована первая самостоятельная книга молодой писательницы — «Ворчуны», а в 1978 г.- вторая книга рассказов для детей «Маленькая рыбешка мойва». Рассказы и статьи В. Оускардоуттир часто появляются на страницах исландских газет и журналов.

ЧЕРНАЯ НОЧНАЯ РУБАШКА

Несмотря на близость рождества, в магазине в то утро было мало работы. Что делать, среда: с пятницы каждый уже успел растратить свой недельный заработок, а до конца месяца еще далеко.

Временами, стоя за прилавком, я поражалась: как только у людей хватает средств приобретать все те вещи, которые продаются в нашем магазине? Предметами первой необходимости их назвать трудно, и сама я не могла позволить себе купить то, что продавала другим. Впрочем, я и так отлично знала эти вещи, ведь я держала их в руках с утра до вечера. Возможно, это заменяло мне обладание ими.

Итак, среда, часы еще не пробили одиннадцати. Я была одна в магазине, вторая продавщица ушла пить кофе, а хозяин вообще не появлялся. Вдруг дверь распахнулась, и вошла средних лет дама, высокая, стройная. Сделав несколько шагов, она остановилась и огляделась вокруг.

Я с интересом наблюдала за ней. Светлые, скорее всего, крашеные волосы, на голове маленькая шляпка в том же стиле, что и черное кожаное полупальто. Точно такое пальто было выставлено в витрине углового магазина. Я дважды в день проходила мимо него и дважды в день тешила себя мыслью, что в следующий раз, как только получу зарплату, отброшу благоразумие и вместо того чтобы прийти домой с полным кошельком денег, заявлюсь с черным кожаным полупальто.

Сумочка дамы, перчатки и туфли не нарушали общей гармонии: все было черного цвета. Черными были и нейлоновые чулки. Женщина повернулась ко мне спиной, и я заметила на ее чулках брызги грязи. Интересно, подумала я, как бы она поступила, узнав, что испачкалась? Побежала бы домой и переодела чулки? Купила бы новые и попросила разрешения поменять их тут же, в магазине? Или ничего бы не стала делать? Так или иначе, но благодаря этим брызгам на чулках моя неуверенность, вызванная присутствием дамы, исчезла.

Женщина повернулась ко мне. Я перевела взгляд на ее узкое, умело подкрашенное лицо, и наши взгляды встретились. Глаза у нее были серые и какие-то безжизненные.

— Здравствуйте, — поздоровалась дама.

— Здравствуйте, —ответила я. —Чем могу быть полезна?

— Мне хотелось бы посмотреть ночную рубашку.

— Короткую или длинную?

— Я пока не решила. Может быть, вы покажете мне, что у вас есть?

Я достала коробки со всевозможными ночными рубашками, вынула их и разложила на прилавке. Женщина брала рубашки в руки одну за другой, рассматривала и складывала обратно на прилавок.

Руки у нее были холеные, с тонкими пальцами и длинными, покрытыми красным лаком ногтями. Было ясно, что они никогда не занимались грязной работой. Я покосилась на свои руки, красные и опухшие, знакомые с тяжелым трудом. Они сразу выдавали мой возраст. И все же я не считала их безобразными, вовсе нет! Я привыкла к ним за свои тридцать пять лет.

— А пижамы? — прервала мои мысли дама.

— Есть и пижамы, — ответила я и, вытащив коробку с пижамами различных фасонов, стала показывать. Женщина разглядывала пижамы без видимого интереса, потом отвернулась, обвела взглядом магазин. Мне пришло в голову, что она, наверно, из тех, кому дома нечего делать, вот и бегает целый день по магазинам, все рассматривает, но ничего не покупает. Женщина снова повернулась ко мне и сказала:

— Я не знаю. Что вы мне посоветуете?

— Смотря для кого вы собираетесь купить рубашку,

— Для себя, — ответила она.

— У меня тут есть одна, но я не знаю... — нерешительно начала я.

— Можно посмотреть?

Я достала рубашку и развернула. Она скорее напоминала бальное платье: черная, длинная, с глубоким вырезом.

— Вам не нравится?

— Как вы думаете, она понравится моему мужу?— спросила женщина.

— Вашему мужу должно нравиться все, что носит его жена, — ответила я.

— А вашему мужу нравится ваша ночная рубашка? - спросила дама.

— У меня нет ночной рубашки, — сказала я и опустила глаза, словно стыдясь этого.

— Простите.

— Ничего страшного. Кстати, мне очень нравится спать голой.

Женщина взглянула на меня так, будто увидела впервые, и во взгляде ее мелькнуло любопытство.

— Моему мужу не нравится ничего из тех вещей, которые я ношу. Я имею в виду, если он вообще замечает, во что я одета.

— Не может быть.

— Однако это правда, Ходи я хоть голая, он, наверное, и не заметит.

— Ваш муж наверняка обратит внимание, во что вы одеты, если на вас будет эта черная ночная рубашка, — заметила я.

— Сомневаюсь. Мы никогда не ложимся спать в одно время. Когда я прихожу в спальню, он уже спит, или наоборот — он приходит, а я уже сплю.

— А утром?

— Муж уходит на работу раньше, чем я просыпаюсь, — ответила женщина. — А по воскресеньям я встаю раньше его.

— В таком случае безразлично, какую ночную рубашку вы купите, — сказала я.

— Когда-то ему было не все равно, какую рубашку я надену. Но это было очень давно, во времена нашей молодости.

Я вздохнула.

— До сих пор помню, какая рубашка была на мне в нашу свадебную ночь, — продолжала она, и взгляд ее, казалось, устремился в прошлое.

- Она была белая?

— Нет, не белая, — ответила женщина. — Фиолетовая, короткая и широкая, потому что я была беременна, Мне эта рубашка никогда не нравилась. Я в ней сильно потела, она совсем не пропускала воздух и липла к телу, а утром, когда я просыпалась, всегда сбивалась комком под грудью. — Женщина несколько раз вздохнула и спросила: — Может быть, мне купить фиолетовую?

— К сожалению, этот цвет сейчас не в моде, и у нас нет в продаже фиолетовой рубашки.

— Нет так нет. Я вас не задерживаю? — вдруг спросила она.

— Нет, — ответила я. — В такую рань в магазине делать нечего. Наплыв покупателей будет не раньше полудня.

— Кстати, скоро рождество, — заметила дама, — Рождество. Вы рады?

— Да. В общем-то, рада.

— А почему?

— На рождество я свободна и могу остаться дома с семьей.

— А у меня нет семьи.

— Как же так? Ведь у вас есть муж.

— У меня есть и муж, и дети, и собака. Но семьи нет. Я посмотрела на нее с удивлением: имеет мужа и детей, а говорит, что нет семьи.

— Вы, кажется, не понимаете меня.

— Не понимаю, — подтвердила я. — Я всегда считала, что если у женщины есть муж и дети или у мужчины — жена и дети, то, значит, есть и семья.

— Обычно это так, но не у нас. Мы четверо просто живём под одной крышей, а кроме этого, у нас нет ничего общего. Мы абсолютно равнодушны и безразличны друг другу, каждый идет своим путем и не обращает внимания на остальных.

— А как же ваши дети? — удивилась я.

— Младшему восемь лет. У меня их всего двое: старшему пятнадцать, младшему восемь. Может, стоит завести еще ребенка?

— Не знаю, — ответила я. Мне показалось, что мы давно уже преступили границу, которая разделяет продавца покупателя. Но женщина продолжала: — Как вы думаете, мне следует завести ребенка?

— Если вам хочется, то конечно, — ответила я.

— Мой муж терпеть не может маленьких детей. В основном потому, что они вносят беспорядок в его жизнь. Кричат, когда он хочет, чтобы они молчали. Ревут, когда он хочет спать. Шумят, когда он хочет отдохнуть. Кроме того, писаются, слюнявятся, разливают молоко, перемазываются за столом едой...

Мы вздохнули.

— Я, пожалуй, куплю пижаму, — сказала дама.

- Пижама — вещь очень удобная, ведь она не сковывает движения во сне. Можно свободно двигать ногами, — заметила я.

— Но я не хожу во сне, — с удивлением заметила дама.

— Я имела в виду, что вам легко будет переворачиваться с боку на бок. Ночная рубашка часто закручивается вокруг тела, сковывает движения. Из-за этого может даже присниться кошмар.

— Я никогда не ворочаюсь по ночам. Вечером я пью снотворное. Одну, две, три, иногда четыре таблетки, а если настроение плохое, то и пять, и сплю как убитая. Во сне я полностью забываюсь.

— И не видите снов? — удивилась я.

— По ночам я сплю, а мечты и сны оставляю на день, — ответила дама с усмешкой. — Пожалуй, я все же куплю эту черную рубашку. Сколько она стоит?

— Девять тысяч семьсот крон.

— Может быть, муж подарит мне на рождество ночную рубашку. Рубашку или духи, ароматическую соль для ванны или какое-нибудь украшение, чтобы я была молодой и здоровой, чтобы я не напоминала ему о том, что он стареет. Он на десять лет старше меня, а кажется, будто на десять лет моложе. — Женщина пощупала ночную рубашку. — Боюсь, я слишком стара для такой рубашки.

— Ну что вы говорите! Разве можно быть слишком старой для ночной рубашки?

— Может быть, и нет. Я, наверное, как раз приближаюсь к тому возрасту, когда ночная рубашка даже необходима: тело уже не такое упругое, как раньше, грудь, живот и зад висят мешком. Самое время скрыть все это под длинной черной рубашкой.

Я не ответила.

— Хотя, — продолжала она, — можно ничего и не скрывать. Никого, собственно говоря, не интересует, как я выгляжу, ведь муж уже давно не притрагивается ко мне. Нашел себе молодую очаровательную любовницу.

— У мужчин на этот счет другие понятия, — заметила я. — Им кажется вполне естественным иметь любовниц.

- У меня был любовник, много лет назад. Я любила ёго, а мужа нет. Вернее, любила когда-то но сейчас не люблю. Или вообще никогда не любила? Я привыкла к нему, как к старой мебели. Он действует на нервы мне, а я — ему, но разойтись мы не можем. В обществе это не принято. Я была бы рада, если бы смогла решиться на развод, смогла бы начать жить своей собственной жизнью, а не только его жизнью, но решиться я не в силах. Я боюсь жизни, боюсь отвечать сама за себя. Ведь так спокойно, когда у тебя есть муж, который о тебе заботится. Так удобно, когда не надо ни о чем думать. Боюсь, я вообще разучилась это делать. Мой муж всегда думал за меня и, полагаю, уже забыл, что я человек. Иногда мне кажется, что я машина, которую он купил себе по дешевке, и, когда я выйду из строя, он сдаст меня в металлолом. Возможно, я даже не какая-то совершенная машина, а всего-навсего жалкая копия.

Женщина вздохнула и обвела взглядом магазин. Мы помолчали.

— Почему же вы не подыщете себе работу? — наконец спросила я.

— Муж даже слышать об этом не хочет. Он уверяет, что если кто-нибудь узнает, что его жена работает, то это подорвет его авторитет. Однажды я записалась на курсы, но муж заставил меня бросить их. Сказал, что, если я буду ходить на курсы, знакомые решат, будто я необразованная и малоначитанная, а он не желает, чтобы об этом судачили. Я бросила курсы и теперь сижу дома, смотрю на красивые вещи вокруг себя или хожу и стираю с них пыль. Стираю пыль и мечтаю о том, чего никогда не будет.

— Вам не доставляет удовольствия иметь красивые вещи, смотреть на них? — удивилась я.

— Когда-то доставляло, — ответила дама. — Когда-то давным-давно. А сейчас мне ровным счетом наплевать на них. Мне на все наплевать. Абсолютно наплевать, куплю я себе ночную рубашку или не куплю. Муж дал мне утром десять тысяч крон, так что его совесть может спать спокойно. И я уверена, что и ему наплевать, куплю я черную ночную рубашку или нет... А подруги у вас есть?

— Подруги? — Вопрос поразил меня. — Ну разумеется, есть.

— А у меня нет.

— Как же так? Я была уверена, что у всех женщин есть подруги.

— А у меня нет, — повторила дама. — Подруги вышли замуж, и я перестала для них существовать. Потом я тоже вышла замуж и тоже потеряла себя. Мы растворились в своих мужьях, главное для нас теперь — их проблемы, их работа, их точка зрения. А мы — лишь жалкие копии.

Женщина взяла черную рубашку и приложила к себе:

— Не слишком экстравагантно для женщины моих лет?

— Вовсе нет. В наше время женщина может одеваться, как ей хочется.

— Да, — согласилась дама и, минуту помолчав, сказала: — Пожалуй, я куплю эту ночную рубашку. Большое вам спасибо.

Я свернула рубашку, положила ее в коробку и завязала.

— Пожалуйста. — Я протянула ей сверток.

— Спасибо, — ответила она, подавая мне деньги. Я отсчитала сдачу, и женщина направилась к двери.

Но вдруг остановилась и возвратилась к прилавку.

— Я передумала. Мне, собственно говоря, не нужна эта рубашка. Вы сделаете мне большое одолжение, если примете ее от меня в подарок. — И, сунув мне в руки сверток, она повернулась и быстрым шагом вышла из магазина.

<-- назад