На этой вкладке собраны другие поэты из Исландии также переведенные на русский язык. По мере накопления о них информации они будут вынесены в оглавление основного меню. Имена представлены в алфавитном порядке русской транскрипции.

Гвюдмюндюр Бёдварссон (Guðmundur Böðvarsson, 1904-1974)

Солнышко меня поцеловало


Ты, солнышко, меня целуя,
спросила: "Я ли не светла?
Забудь же, мой милый, про зимние стыни,
забудь и не помни зла, -
ведь мне восемнадцать ныне!"
Но песня осенней арфы
гремела в моих ушах.
И я ответил: "Забуду ли гневный
зов смерти и тёмный страх
всеночный и ежедневный?

Ведь ждёт листопада в страхе
даже листва берёз,
и в городе зимнем, веснянка, без солнца
сколько прольёшь ты слёз,
в замёрзшее глядя оконце!"

Она ж надо мною смеялась
и гладила по волосам:
"Коль можешь, мой милый, в глаза загляни мне -
увидишь и скажешь сам:
О! сколько в них стужи зимней!"

С тех пор в моём сердце звучала
песня всегда одна:
весенние волны и вешние сини,
и всюду со мною, со мною она -
но ей восемнадцать и ныне!

(перев. В.Тихомирова)

Наш бастион


Наш бастион! Пусть он на высях горных
незыблемо стоит во мгле времен,
построенный из глыб на скалах черных,
поэзии оплот. Наш бастион

не из обломков, но из твердой веры
воздвигнется, высок, просторен, прост, -
здесь будет в камень желтый, белый, серый
вмуровано искусство в полный рост.

Строка к строке пускай ложится в кладку,
чтобы потомки через сотни лет
нашли в руинах крепостных разгадку
давно минувших радостей и бед.

(перев. В.Тихомирова)

Давид Стефаунссон (Davìð Stefánsson frá Fagraskógi, 1895-1964)

Море зовет


Умерло небо. Умерло лето.
В море бушует осенний шквал.
Волны несутся, пеной одетые,
и разбиваются о причал.
Листья увядшие землю покрыли,
ветры ночные лицо обожгли,
и у причалов, как птицы без крыльев,
встали бездомные корабли.
Я одиноко брожу по отмели,
шуму бушующих волн внемля.
Море зовет меня, море зовет меня,
и не удержит меня земля!
Я - словно челн, словно птица, в дальние
перелетающая края.
Песнь моя - это песнь прощальная,
в море уйду этой осенью я.

Шторм корабли уносит от берега,
пена - как слезы на сером молу...
Приплыл я, когда зелено дерево,
уйду, когда листья осыплют скалу.
Мольба моряка удержать не сможет,
священные узы его не скуют.
Покину я ту, что мне жизни дороже,
оставлю счастливого детства приют.
Дом мой - корабль и море печальное...
Прости мне, отчизна! Прощай, семья!
Я - словно челн, словно птица, в дальние
перелетающая края.

Как я завидую, как я завидую
тем, кто поспорит с тобою, шквал!
Солнцу, горящему в славе невиданной,
сонной равнине, вершинам скал,
снега спокойствию, ночи молчанию,
звездам, окунутым в вечную синь,
сфинксу, что спит в величавой печали
в тысячелетних песках пустынь.

Я не гоняюсь за славой огромною,
я не ищу ни венков, ни похвал.
Носит меня, как бродягу бездомного,
грудь парусов надувающий шквал.
Море за морем и страны за странами -
где маяка мне блеснет огонек?
Хочется отдыха - ждать его рано мне.
Хочется дружбы - но я одинок.
Песня в бушующем шторме затеряна,
гаснет в тумане прощальный маяк...
Весной, когда цветом покроется дерево,
я возвращусь к тебе, гавань моя!

Девушка


Я стою перед зеркалом с гребнем в руках.
Бури долго играли в моих волосах,
в них вплетались сосновые иглы в лесах
и росы драгоценные камни.
Что со мной было ночью? Сама не пойму -
сердце сжало, как будто тисками...
Я об этом смолчу, не скажу никому -
лучше скорбному сердцу страдать одному,
лучше скрыть свою тайну пока мне!

Я не знаю, откуда пришел этот зов -
из глубоких озер, из зеленых лесов, -
но в груди, словно трепет живых голосов,
что-то бьется, рыдает, клокочет...
Я лежу с разметавшейся за ночь косой,
сердце сдерживать нет больше мочи...
Еще темен восток с золотой полосой,
а мечты, как цветок, окропленный росой,
расцветают в весенние ночи.

Мать давно уложила в кроватки ребят,
и головки цветов, утомленные, спят,
лишь в душе моей буря и радость кипят, -
может, крикнуть, чтоб все о них знали?
Нет, я буду молчать!
Мир людской так далек -
только ночь понимает печали...
Ведь недаром же те, кто в тоске изнемог,
прячут боль и усталость от вечных тревог
под покров ее темной вуали!

Женщина, которая разжигает мой очаг


Я вижу свет на кухне
сквозь сон и полумрак,
и слышу чей-то шаг,
и знаю - это служанка
пришла топить очаг,
чтобы тепло сберечь,
чтобы гудела печь,
золу выгребает прочь,
огонь разжигает - и молча
опять уходит в ночь.

Я вижу, как печально
молчит она всегда
о том, что прошли года,
что руки по локоть в саже
и голова седа.
Она же без лишних слов,
наш согревая кров,
нас, как родных сынов,
любит - и пишет на пепле
слова прекрасных строф.

Я знаю, нет у старой
ни денег, ни друзей
и достается ей
вместе с хлебом насущным
ругань чужих детей.
Но часто бывает так:
всеми презрен бедняк,
а сам он и добр и благ -
ибо огонь согревает
только тех, кто разжег очаг!

(пер. В.Тихомирова)

Тень


Как сердце бога,
сегодня я чист,
как власть его - волен,
как слава - лучист.

За всех я страдаю.
всех радую я...
Но женское сердце,
я - тень твоя.

(пер. В.Тихомирова)

Йоун Тороддсен (Jón Thoroddsen eldri, 1818-1868)

Птица


На пустыре цветок простой
расцвел несмело.
Под вечер ласточка домой
над ним летела.

И увидала скромный цвет -
и полюбила.
Теперь без друга ей весь свет -
пустырь унылый!

А на заре под ветром злым
от стужи сник он,
и птица реяла над ним
с тоскливым криком.

Йоун Хельгасон (Jón Helgason)

У Тунгны


Я видел в песках, среди острых скал
яростной Тунгны теченье,
там Гельдингахнаппур закат разрезал
гигантской косматой тенью;
и Ледмундр вздымал в небесную высь
громаду своей вершины,
река бурлила, свергая вниз
свои ледяные глубины.

Я слышал старинных напевов лад,
язык поэзии древней,
там, где гремел и пел водопад
и пенились белые гребни.
Я был не один - мне были видны
горы в пустынном сиянье
и слышался голос моей страны,
сердца ее дрожанье.

Йоунас Халльгримссон (Jónas Hallgrímsson, 1807-1845)

Островок Гуннара


К земле склонилось летнее светило
   и серебристо-голубой ледник
   на Эйяфьятде златорасцветило.
С востока смотрит он, огромнолик,
   и седоглав, и погружён в небесный
   морозно-ясный синевы родник.
Там тешит рёвом водопад злобесный
   слух Фьялара и Фрости, духов горных,
   хранящих в скалах клад златочудесный.
Напротив них застыл отряд дозорных
   отрогов Тинда - зеленью лугов
   обшит подол плащей иссиня-чёрных;
на лбы надвинув шишаки снегов,
   они глядят, как Ранга по долине
   струится бирюзой меж берегов,
где хутора на каждой луговине
   среди угодий, выгонов и пашен.
   А с севера сверкает трёхвершинье
ледовой Геклы; вид вулкана страшен;
   заключены за каменным порогом
   огонь и смерть, и ужас в недрах башен;
но над чёрнобазальтовым чертогом
   прозрачно-чист зеркальный небосвод.
   Оттуда вид чудесный: по отлогам
долины, где грохочет Маркарфльот,
   по берегам и на холмах покатых
   лежат поля и радостно цветёт
покров зелёный сеножатв богатых -
   в траве цветы, как россыпь жёлтых звёзд.
   Высматривает рыб на перекатах
орлан златокогтистый; пёстрый дрозд
   мелькает меж берёз; и чистым звоном
   горит рябины красноспелый грозд.
Два всадника спускаются по склонам
   от хутора нагорного туда,
   где волны разбиваются со стоном,
где и в затишье не тиха вода,
   где отмели песчаной с океаном
   известна беспобедная вражда;
там конь морской, зачаленный арканом,
   их ждёт, высокобокий, на мели,
   уставясь в даль окованным бараном.
От берегов родительской земли
   в изгнанье два всеземнознатных брата
   от суши, на которой возросли,
должны уплыть, скитаться без возврата
   в чужих краях - так порешил закон,
   судом суровым их судьба заклята.
Вот первый выезжает на уклон -
   из Хлидаренди Гуннар, горд и строен,
   с секирою в руке; за ним вдогон
второй на красно-гнёдом - ладно скроен,
   красив, и меч сверкающий при нём, -
   могучий Кольскегг, многославный воин.
Так едут братья до реки вдвоём;
   помчат их кони врозь от переправы:
   поскачет к морю Кольскегг на своём,
а Гуннар на своём - навстречу славы,
   домой, туда, где каждый шаг опасен,
   где смерть близка и недруги лукавы.
"Не замечал я прежде, как прекрасен
   зелёный холм, на нём овец ватага,
   как жёлты нивы, а шиповник красен.
Что жизни даст мне Бог - приму за благо;
   я остаюсь. Прощай же, в добрый час,
   мой друг и брат!" - так повествует сага.

*
Да! Гуннару страх смерти не указ,
ему ли жить без родины, без чести!
Враги жестоки, и на этот раз
его поймали в сети кровомести.
О, Гуннар мой, о мой любимый сказ,
не чудо ли, что там, на прежнем месте,
как островок, на вымершей равнине
цветёт зелёный Гуннарсхольм поныне!
Там всю долину полая вода
песками покрывает ежедневно,
и с грустью видит древних гор гряда,
что дол погиб, что горе безысходно,
что троллей нет, что гномов нет следа,
что люди слабы, что земля бесплодна...
Но этот холм цветёт, и тучны травы -
здесь Гуннар повернул навстречу славы.

(перев. В.Тихомирова)

Маттиас Йокюмссон (Matthías Jochumsson, 1835-1920)

Гимн тысячелетию Исландии


Бог земли, земли Господь! -
мы имя святое, святое поём.
Вкруг солнца горят легионы веков
в ореоле небесном твоём.
И день для тебя - будто тысяча лет,
и тысяча лет - будто день,
и вечность - в холодной росе первоцвет -
пред Богом ничтожная тень.
Помилуй, Боже, и прими
как жертву молитву, молитву сердец,
тобою горящих века и века,
наш Господь, наш Творец и Отец.
Тебя славословим мы тысячу лет,
ибо Ты сохранил нас в веках,
Тебя славословим и чтим Твой завет,
ибо жизнь наша в божьих руках.
   Исландии тысяча лет! -
но и это всего лишь холодный рассвет,
первый солнечный луч в облаках.

О Бог земли, земли Господь!
мы тленны и слабы, как слабы цветы,
мы вянем, утратив Твой дух и Твой свет,
нас от тленья спасаешь лишь Ты.
О, пошли нам поутру живительный свет,
в полдень - силы, чтоб жить и цвести,
а под вечер - Твой мир, и любовь, и привет,
да исправятся наши пути!
   Исландии тысяча лет! -
осуши наши слёзы, пошли нам расцвет,
укажи в Царство Божье пути.

(перев. В.Тихомирова)

Йоуханнес из Кетлум (Jóhannes úr Kötlum, 1899-1972)

Мой народ


О мой народ! Отец, учитель мой!
Любовь, любовь зовет меня домой,
к тебе, к тебе летят мои мечты:
моя надежда, радость, гордость - ты!
Твоей судьбе, борьбе сынов твоих
я посвящаю жизнь мою, мой стих.

О мой народ! Тебе я отдаю
и сердца жар, и силу рук в бою.
В тебе, в тебе ищу опору я,
ты - воля, вера, истина моя,
и каждый, каждый вздох души моей -
мой вклад в победу вольности твоей.

О мой народ! У нас душа одна:
ты задремал - и я во власти сна,
ты рвешься в бой - я тут же ринусь в бой,
в беде и в счастье я всегда с тобой.
Я - свет во тьме страданья твоего,
ты - свет во тьме страданья моего.

О мой народ! Вся скорбь твоя во мне:
когда же небо в солнечном огне,
когда ты светел - так же светел я:
в моих стихах поэзия твоя,
ведь ты поэт, поэт, учитель мой, -
я, часть твоя, неразлучим с тобой.

О мой народ! Пусть мой ничтожен стих,
но он возрос из самых недр твоих:
пусть он умрет для блага твоего -
моей победой станет смерть его,
пускай душа моих ничтожных строк
вольется каплей в твой живой поток.

(пер. В.Тихомирова)

Воспоминание


Я никогда не забуду,
как встретились взоры наши, -
плавало лето в зените
синей небесной чаши, -
самых красивых женщин
ты мне казалась краше.

Трое вас было, сестры,
трое, и ты была средней...
Вечером у калитки
помню твой взгляд последний.
Сегодня северный ветер -
кончился праздник летний.

(пер. В.Тихомирова)

Оулафур Сигюрдссон (Ólafur Sigurðsson, 1918-1988)

Два года


... Блеск зари на листьях пламенеет,
красный блик играет над горою;
эльфов легкое дыханье веет
над грядой коричневых громад.
Облака светлеют над водою,
яркий блеск над пустошью просторной,
яркий отблеск на откосах горных
над долиной пышной Хэрпуватн.

... Иней, иней на застывших сучьях,
на вершинах стужа ледяная,
и дыханье смерти там, где круча,
там, где склоны гор коричневаты.
Свет дневной тускнеет, догорая.
Скорбь пробралась, крадучись, на пустошь,
пала на долину Хэрпуватн.

Снорри Хьяртарсон (Snorri Hjartarson, 1906-1986)

На пустоши


Камни чернеют
за узкой тропою;
тени ложатся
на травку скупую;
тишь и покой,
да ручей - родничок
в блеклых кустах
верещит, как сверчок.

Краски осенние
пустошь одели;
сумерки,
что заструились у ели,
тут же сжигает в костре чародей;
пар поднялся,
словно клин лебедей.

Мирный покой, -
я его не нарушу:
ночь, как река,
и вливаются в душу
вереска шелест,
журчанье воды,
голос печали
и голос мечты.

Вечером


С утра, чуть солнце из-за горных гряд
на красных крыльях взмыло в небеса,
роняя златоперистый наряд
в родник зари, в залив, на паруса, -

я вынырнул из бездны тайных снов
и по земле пошел за солнцем вдоль
бесплотных нив, сожженных городов,
где дети голодают, где глаголь

торчит средь обезлюдевшей земли,
где смерти дух, кровавоногий конь,
попрал надежды жизни и любви,

и, как в могилу, в мертвенную сонь,
наполнив злобой мира корабли,
уплыл я в ночь, где дотлевал огонь.

(пер. В.Тихомирова)

Стейдн Стейнар (Steinn Steinar, 1908 - 1958)

Весна


Две желтобровые птицы
летят над сине-белой пустыней.

Два беззащитных цветка
качают рыжими головками
над черными песками.

Два малыша голодных,
рука в руке, бредут по камням
вдоль берега и в робком восхищенье
шепчут солнцу:
"Весна, весна!.."

(пер. В.Тихомирова)

Автопортрет


На стене огромного зала
набросал я лицо.
Лицо человека усталого,
одинокого и больного.
От бетонной стены отвернувшись,
не дыша, он смотрел
на белый свет.
Это лицо мое -
вы его никогда не встречали.
Вот он я - узнаете?

(пер. В.Тихомирова)

Стефаун Г. Стефаунссон (Stephan G. Stephansson, 1853-1927)

После работы


Когда на склоны гор ложатся тени,
и день бежит,
и белый месяц вешает на ветви
свой полущит;
когда мой лоб вечерняя прохлада
остудит вдруг,
и к отдыху стремится каждый мускул
усталых рук,

когда звенят так чисто колокольца
далеких стад,
и грустной одинокой песне птицы
внимает сад,
и бриз на полуслове обрывает
свой разговор,
и детский смех вступает с тишиною
в веселый спор,
когда трава мерцает в лунных бликах
голубизной,
и дымка светло-серая ложится
на плес стальной,
когда до звезд, мерцающих за лесом,
подать рукой, -
я, сидя на крылечке, ощущаю
ночной покой...
Становится душа душою мира
в прозрачной мгле,
и кажется, что радость торжествует
на всей земле,
что все на свете ждут моих молений,
что и меня
благословляют... Так я отдыхаю
на склоне дня...

И, наконец, угасший день подводит
большой итог
того, что от восхода до заката
я сделать смог.
Я сам клонюсь к закату - грустных песен
я не боюсь,
и миру я протягиваю руку
и с ним мирюсь...

Стефаун Сигюрдссон фрау Хвитадаль (Stefán Sigurðsson frá Hvítadal, 1887-1933)

Весеннее солнце


Лебеди летят над нами.
Мысли, теми же путями
взвейтесь - я пойду за вами.
Солнце на небе цветет.
Мальчик с ясными глазами
солнцу руку подает.

Гонит сумрак свет весенний.
Ночь укрылась в отдаленьи.
Смелые мечты - в свершеньи,
солнце, ты мне их дало.
Все в движеньи, все в цветеньи,
в мире чисто и светло.

Спросишь - я скажу: свершилось!
Изгнан страх, неправда скрылась,
радость в мире воцарилась.
Сыплет золото рассвет.
Боже, солнце - это милость,
это лучший твой привет!

Конь в лучах веселых мчится.
Пар в родных полях клубится.
Луг цветет. Щебечет птица.
Всюду радость и пиры.
Вновь готов я поклониться
солнцу за его дары.

В море! Я отправлюсь вскоре
в дорогое с детства море.
В голубом его просторе
волны - словно облака.
В каждом сердце, в каждом взоре
радость жизни глубока!

Она меня поцеловала_1


Вновь я слышу любви
песнопламенный лад,
вновь я вспомнил твои
чары, чудо-закат,
и осенних лесов
краснобархатный зал,
где с улыбкою день,
как святой, угасал.

Был я слаб и убог,
я в отчаянье жил,
был я сир, одинок,
я о смерти молил:
"Где ж ты, чудище, где,
смерть, бесчестный игрок?"
Но предстал предо мной
светлой радости бог!

Прочь вы, призраки зла!
Прочь, ночная напасть!
Смерть во тьму отползла,
смехом выщерив пасть.
Я люблю и любим!
Мне и смерть нипочем!
Улыбается май
под сентябрьским лучом.

Улыбаешься ты.
Я - смеюсь и пою.
Снизошла с высоты
песня в душу мою.
Был я в лес принесен,
как на крыльях огня.
Ты, царица, пришла,
ты целуешь меня.

Я зарей осиян
и одет, как в парчу.
Я от радости пьян,
и вот-вот я взлечу.
Я - и солнце весны.
Я - и счастья волна.
Я - и клятвы любви.
Я - и рядом она.

Поцелуи твои -
драгоценнейший дар,
и в словах о любви -
песнопламенный жар.
С той поры я живу
и пылаю в огне
с той поры, как пришла
ты, царица, ко мне.

Счастье в сердце моем,
я мечтою богат.
Полыхает огнем
чародейный закат.
Вся земля предо мной.
Как дитя, я пою.
Ты соткала, любовь,
жизнь и радость мою.

Она меня поцеловала_2


Послушай песню любви моей,
как сердце огнем зажглось -
о самом светлом из всех моих дней,
о вечере, полном грез.

Бархат лесов был пурпурно-ал,
в туманностях и тенях.
В сознании святости день умирал
с улыбкою на устах.

Бледная немочь владела мной,
терзала меня тоска.
Я видел, израненный и больной,
что смерть уж совсем близка.

Смерть была призраком этого дня,
заманивала игрой.
Но радости бог навестил меня
вечернею тихой порой.

Я оглянулся - призрака нет,
и тени его далеки.
(Он был отвратительно мрачен и сед
и злобно скалил клыки.)

Но жизнью дышала эта заря.
Меня обняла любовь.
Под сенью косых лучей сентября
я лето увидел вновь.

Нежно ты улыбалась мне,
и я улыбался тебе.
Тепло разлилось в уходящем дне,
в сердце, в моей судьбе.

Словно по солнечным лучам,
я перенесен был в лес.
Царевна меня целовала там,
в волшебном краю чудес.

Золотом счастья владею я,
музыкой светлых чувств.
Я полон радостью бытия,
словно летать учусь.

Вечер лучист и блаженно тих.
Владею я всем кругом -
детской улыбкою губ твоих,
алым и жарким ртом.

Твой поцелуй, трепет и жар
счастье мне принесли.
Ты для меня - драгоценный дар,
сокровище всей земли.

Радостью дышит теперь мой стих!
Жизнь, ликуй, торжествуй!
Принес спасенье от бед моих
горячий твой поцелуй.

Я верю в жизнь, я верю в мечту,
вечернее солнце, гори!
Мир опять обрел красоту
в отсветах этой зари.

Я, как ребенок, резвлюсь, пою,
с улыбкой смотрю вперед.
Любовь эта добрая жизнь мою
из пряжи судьбы соткёт.

Тоурбергюр Тоурдарсон (Þórbergur Þórðarson, 1888/9-1974)

Больше она не вернется


Не влетит, не вернется,
не мелькнет за окном
любовь, которая в доме
когда-то жила моем.

Однажды она влетела
порхающим мотыльком
и в край неведомых песен,
как лебедь, скрылась потом.

Бедному сердцу опасен
лукавый этот полет.
Ведь птица исчезла,
но песня в доме живет.

Музыка Гроухты


У Гроухты море глухо бьет
в замшелый край скалы.
В моих ушах ветер ревет
и рушатся валы.

Там восемнадцать человек
в волнах погребены.
Гремит прибоя пьяный бег...
Ты спи, увидишь сны...

А в шхерах Гроухты грохот, крик
и темных волн обвал.
Теней и пены танец дик
у этих черных скал.

Источник: [III]

<-- назад