Упаси Боже


Боже упаси от талантов и исключительности.
Этими дарами мы сыты по горло,
Кругом разоренье - и в мире, и в наших сердцах.
Дай нам простую веру в человека,
который еще на что-то надеется.

Пускай мудрецы Запада и Востока
знают гораздо больше, чем нужно.

(пер. И. Бочкаревой)

Летит одинокая птица


Рушатся дворцы,
деревья горят,
летит одинокая птица
за море, в дальние страны;
заиграв на струнах любви,
снова строит гнездо
и забывает о бедствиях мира,
когда из хрупкой скорлупки
появляется клюв птенца.

(пер. И. Бочкаревой)

Дай своим крыльям отдых


На долгом пути от рассвета к ночи,
малая птаха, дай своим крыльям отдых
в моих стихах.

Странствуя сквозь пространство и время,
звезда приникни к цветку
в моем саду.

тот, кто живет без движенья, пускает корни,
как трава, на песке у моря смерти.
Никто не спросит, откуда он пришел.

(пер. И. Бочкаревой)

Ночь первого чуда


Эта ночь была первым гудом,
а счастье - глубоким теплым источником,
куда погружаться и всплывать
одинаково дивно и нежно.

Ведь не сегодня, а только когда-то
ты должна была пить эту чистую воду
из моих ладоней.

(пер. О. Чугай)

Дневной свет


Дневной свет поет в волосах твоих,
когда идешь ты по берегу озера,
даже камни смягчаються,
когда ты на них наступаешь босыми ногами.
Молчание твое - взмаху крыльев подобно,
словно птицы в тумане
потеряли дорогу
и падают в море.

(пер. О. Чугай)

Синева ночи


У синей ночи
над морем,
когда она смотрит на землю,
глаза
влюбленного человека.
Облака
готовы
торжественно встретить
лучи
восходящего солнца.

(пер. О. Чугай)
Из сборника "Дом друзей" (1972 г.)

Среди моих стихов


Среди моих стихов есть лучшие стихи:
как весточки - без дат, все мне - все от меня,
все - ночью, до рассвета, отправленные в ночь -
без адресата,
без почтовых марок -
их некому читать.
Мне кажется порой, что эти письма
случайно получил другой поет.

(пер. О.Чугай)

Ночной дождь


Хочешь, чтобы глаза
и пряди волос твоих
отразились в ладонях моих
ночью?
Ночное вино
мы будем пить
из тонких бокалов дождя,
пока он течет по камням
и напрочь стирает
следы страха.

(пер. О.Чугай)

Молчащая арфа


Я всего лишь молчащая арфа
у твоего порога
в траве,
слезами росы обрызганы мои струны,
медленно солнце заходит,
вечереет,
и цветы склоняются надо мной,
я жду тебя у порога,
дверь открой - и найдешь меня.

Я так хочу, чтобы твоя рука
раньше других
коснулась меня и звуки, ожившие
под твоими пальцами, вечно звучали.

(пер. О.Чугай)
Из сборника
«Жить — хорошо» (1984)

О руках


У тебя такие
говорящие руки -
твои пальцы,
белые, тонкие,
перебирают
струны молчания.

Они звучат
музыкальным сопровождением
к твоим словам -
когда ты говоришь, -
пока мы оба
ждем,

не спим и ждем.

(пер. О. Чугай)
Из сборника "Жить - хорошо" (1984 г.)

Час рассвета


В час рассвета,
когда неразличима
грань между явью
и сном,

я чувствую
запах листвы,
льющейся через окно,
и душа моя
взбудоражена,
как земля
после минувшей грозы.

Мне хочется,
чтобы ты пришла ко мне.
Настало
такое время.

(пер. О. Чугай)

Летняя ночь


Когда тишина играет на арфе вечерней зари
и горы тонут в голубых сутёмках,
которым не дано спуститься в ночь,
по тихому заливу плывёт любовь,
и девушка на берегу стоит и ждёт,
прислушиваясь к плеску вёсел.
Спят гаги, спрятав головы под крылья;
восход над морем - уже проснулись чайки, -
и снова лодка, послушная гребцу,
в открытый уплывает океан.

Над гладью фьорда взлетают вёсла-два белые крыла.

И нехотя ползёт прилив на берег,
и утро близится, и день рабочий
встаёт, не отоспавшись за ночь.

(пер. В.Тихомирова)

Летний день в рыбацком поселке


Утро задумчиво, утро кротко.
Дует бриз, свежести полный.
С камнем знакомым шепчутся волны:
Кажется, вышли в море все лодки.

Утро в задумчивости застыло.
Еще не проснулись чайки и крачки.
Но вот конец тишине и спячке:
на небо плавно вкатило светило.

Хор петухов и собак возвещает
восход светила всему приходу.
Кто-то ставит для кофе воду,
кто-то едва глаза продирает.

Чуть попозже встанут мужчины.
Часть за работу спешит приняться;
тех, кто без дела должен слоняться,—
добрая из мужчин половина.

Детям одежу суют мамаши:
день погожий, ступай погуляй-ка.
Рыбу положат варить хозяйки,
Драное чинят заботицы наши.

Тратят рабочие время впустую,
бродят молча, без всякой надежды,
в застиранной старой рабочей одежде:
ищут работу, хоть бы какую.

Ловчие лодки днем прибывают,
люди толкутся, пошла торговля:
кому-то дарят, как положено, с ловли,
эти клянчат, тех зазывают.

Кто-то язвит: «Наловили кильки».
Один ловец говорит в оправданье:
«Море скудеет». Другой в молчанье
мимо ушей пропускает шпильки.

Рядом — орава мальцов без призора:
кричат, потрохами друг в друга бросая,
швыряют камнями в птичьи стаи,
тут и плач, и божба, и споры.

Кучи отбросов блестят под лучами
солнца; запахи соли и гнили
весь поселок собой наводнили,
занятый будничными делами.

Так в рыбацких поселках бытуют.
Вот вам картина из жизни народа
в теплое светлое время года.
А скоро стужа и тьма залютуют.

(пер. И. Бочкаревой)

Я встал спозаранку


На рассвете нежно
ночи с днем свиданье,
вешних синих высей
весело сиянье.

Я один блуждаю,
к морю вниз иду я.
Штиль, и лодки словно
влипли в даль морскую.

Бьют о берег волны
бело-голубые.
Сводит в воду гага
выводок впервые.
Ожил образ детства,
сердцем сбереженный:
мы пошли на ловлю
в лодочке смоленой.

Спать ложимся поздно,
порану не спится:
лестно ведь с уловом
славным воротиться.

Утро, люд проснулся,
трудится округа.
Тихо скоро станет:
тянет крачка к югу.

(пер. И. Бочкаревой)

Я стучусь в двери


Я — сборщик налогов.
Утром звоню у дверей
шикарного особняка
с обсидиановой облицовкой
и лестницей из исландского шпата.

Дверь открывает молодая особа
в пеньюарчике без рукавов.
Это прислуга.

— Хозяин дома? — спрашиваю,
подавая счет.
— Нет, он только что ушел.
Отвечает мягко, без тени надменности.

— А фру? — поколебавшись,
спрашиваю на всякий случай.
— Фру тоже нет,—
и улыбается.
Благодарю,
приподнимаю шляпу,
откланиваюсь.
— Всего хорошего,— шепчу я.
— Всего доброго.

Закрывая калитку,
быстро оборачиваюсь:
она еще стоит в дверях,
улыбаются голубые глаза,
улыбаются яркие губы.

Так и хожу день-деньской —
от дома к дому,
от двери к двери,
везде нежеланный,
незваный гость,
и принимают меня соответственно.

Будто несчастный сборщик налогов
виноват в депрессии,
в безработице
и прочих трудностях
должников.

Ясно одно:
желающих уплатить — меньшинство,

у большинства — ни гроша,
по крайней мере сегодня.

— Зайди завтра, мытарь,—
говорят должники,—
или послезавтра,
в середине недели,
в конце месяца,
когда-нибудь,
никогда.

Наконец день окончен,
и после всех мытарств
приходит покой
и дождливая тихая ночь.

Но кровь моя взбудоражена,
и сердце бьется и бьется
в такт суете дня
и уличному шуму.

Не идет из ума
улыбка,
и звучит в тишине смех
красивой прислуги,
узнавшей во мне своего —
беспомощного
и подневольного, как и она.

Завтра?
Кто его знает, что будет завтра.
Может быть, что-то странное,
что-то красивое.
Кто его знает.

(пер. И. Бочкаревой)

Мгновение между сражениями


Родился я в год, когда люди наивно
поверили: мир заключен.
Но, видно, война продолжалась:
повсюду оружьем был мир подкреплен.

И был он нарушен у западных фьордов,
где бедных поденщиков рать
сражалась за лучшую долю,
и долго им мира теперь не видать.

Жизнь моя — между сражений мгновенье.
Сражение длится. Я жду.
И верю в людей, в красоту и свободу,
и в мир — и в эту борьбу.

(пер. И. Бочкаревой)

Весна


Я слышу, как растет трава,
всегда я радоваться рад
с мальцом, нашедшим первоцвет,
и рад брести с ним наугад.

Я слышу, как растет трава;
иметь бы хутор небольшой,
лужок, ракушку, стебелек —
и было б чем играть весной.

Я слышу, как растет трава,
забыт и бой, и будней зой*,—
разрою времени сугроб,
достану клад свой золотой.

* Зой - (арх.) шум, гам, гвалт.

(пер. И. Бочкаревой)

Цветок у дороги


Не целуй меня!
Не трогай меня!
Любимый, я жду тебя,
но ты меня не целуй.
Жди, не смыкая глаз,
пока не распустится мой цветок.

Я ждал, не смыкая глаз,
но все-таки сон
меня одолел.
Я задремал,
а проснувшись, увидел:
цветок ее раскрылся,
но она на меня не смотрела,
потому что какой-то прохожий
прикоснулся губами к ее глазам.

(пер. И. Бочкаревой)

Патриотические стихи


Одиночка среди сорока тысяч,
в столичном городе хожу по делам,
и захотелось мне отдохнуть от забот
и городской суеты в сквере, на цветущем
газоне.
Ложусь на траву среди
ирисов и вдыхаю
запах земли. Какое счастье, что у меня есть
родина.

Подходит старик, опираясь на палку,
и дребезжащим голосом заявляет:
— Здесь лежать запрещается!
Повинуюсь. Всюду, куда ни глянь,

надписи: «По траве не ходить».
Иду по песчаным аллеям,
по твердокаменным улицам, залитым
асфальтом.

Путь мой лежит на запад, к кладбищу —
там
приют всех усталых.
И я ложусь на заросшую тропку среди
ирисов и вдыхаю запах земли.
Какая отрада — почувствовать радость
весны! Какое счастье, что у меня
есть родина!
Всюду, куда ни глянь,
надписи: «Покойся с миром».

(пер. И. Бочкаревой)

Два брата


Мы бились рядом, брат и брат,
пока я кровью не истек.
«Враг должен повернуть назад!»
и восемь тысяч человек за честь французов

полегли,
окончив свой короткий век.
Им послан был последний сон,
могила, общая для всех.

Живой, ты получаешь крест,
мой брат, в герои ты попал
и тем же каторжником стал,
как все мы в прошлые года.

Ржавеет твой красивый крест,
твое геройство — ерунда.

Хоть не хотел я умирать,
в земле затих я навсегда.

(пер. И. Бочкаревой)

Во чреве матери, дитя, покрепче спи


Во чреве матери, дитя, покрепче спи,
пускай о рождестве звонят колокола —
но твой не пробил час, повремени, терпи,
нет ни двора у нас покамест, ни кола.

Отец твой говорит, что утро впереди,
найдем жилище мы с течением зимы.
Ты приходи тогда — покамест погоди,
свет мира, дивный свет, зажженный среди тьмы.

Здесь места слабым нет — здесь бой со всех

сторон.
Но вечность веру и надежду бережет.
Дитя мое придет к свершению времен,
сын человеческий, и снова мир спасет.

(пер. И. Бочкаревой)

Стихотворение, написанное летом 1943 года


Привет тебе, о птица,
о перелетный скальд!
Ушел покой гнездовий
из стран, теплом богатых,
и ты летишь на север
из рощ, огнем объятых,
сюда, к исландским скалам,
из рухнувших палат?

Но разве душам вовсе
стихов не нужен лад?

Но разве слуху всюду
чужда строка литая?
И нужно ль петь, о птица,
сердца людей терзая?
Когда грохочут войны,
кто слову скальда рад?

На деревцах исландских, певец, без страха пой.
Птенцам ты храм воздвигни на крыше моховой*.
Ни песням, ни гнездовьям здесь войны не
грозят.

* Традиционные крестьянские дома в Исландии сторили из нарезанного пластами дерна; стены и крыши таких домов зарастали травой и мхом.

(пер. И. Бочкаревой)

Море и гора


Тяжело нависает над нами гора — голая, серая;
многорукое море вызывает нас на рукопашный бой;
куда же нам деться?

Мы, оборвыши, ищем на берегу дотемна,
не принесет ли море с юга плавник:
порой оно приносит обломки кораблей,
разбившихся о скалы или пошедших ко дну;
безымянные моряки со всего света спят
в исландской земле.

Церковь — наш берег, и море, и горы,
ежедневная проповедь — слабость человека
перед жизнью и смертью.

(пер. И. Бочкаревой)

Полузимье


А помнишь бесконечную вереницу
межмолочных дней в середине зимы,

мальгу полузимья,
вымоченный в воде соленый картофель,
навес над колодцем,
простую песню потока,
лодки в сараях
и лодки под мешковиной,
овец на отмели
и застывшие ноги,
и вечера, долгие как вечность,
ждем не дождемся, когда же погода позволит
выйти в море, когда из котелка запахнет свежьем.

А помнишь,
под вечер, в сумерках?
Стоя на отмели рядом с приемной матерью,
ты со страхом смотрела на обледенелые
сходни,
в даль фьорда, на небо,— вы ждали, когда из-за

мыса появится
лодка,
но лодка так и не появилась.

И сумерки превратились во мрак,
наполненный ревом шторма,
вы молча пошли домой;
выплакавшись в подушку,
ты сиротливо уснула в огромной кровати.

А помнишь,
какая радость — среди ночи проснуться
оттого, что мозолистая ладонь
прикоснулась к твоему лбу,
а мягкой тыльной стороной руки
тебя гладят по щеке.

Вернулся приемный отец!
Поцеловал тебя, а ты обняла его за шею.
В его мокрых соленых усах еще сидел холодок.

А наутро на камнях у дома
голубела зубатка,
и солнце дробилось на серебряной чешуе
пикши,
и радостно было в бедном доме.

(пер. И. Бочкаревой)

Аукцион


Чудно,
как долго хранит память
резную маленькую прялку,
которой ты когда-то играл.

По той голубой доске ударил аукционщик —
раз, и другой, и третий,—
кажется, будто бьют тебя
за то, в чем ты не виноват.

Приемная мать заплакала — продан наш дом;
а еще недавно, под вечер, мы ходили к судье,
потому что никак не могли поверить
объявлениям о продаже,
расклеенным на столбах.

Бедняки уезжают из одного поселка в другой;
и дом, и прялка пошли с молотка
и достались тому, кто выложил больше;
бедняцких овец распродают прямо в горах.

И если ребенок спросит:
«А ягненка Котлю осенью зарежут?»*—
ему никто не ответит.

* Осенью исландский крестьянин определял, сколько овец он может оставить зимовать в зависимости от запасов корма; остальных овец, как правило, забивали.

(пер. И. Бочкаревой)

Бедняки


Бедняки
уезжают из одного поселка в другой
и опять уезжают.
Долгие годы прожив среди чужих, они опять
снимаются
с места, ищут пристанища в тех краях,
где им знаком каждый камень и куст.

Старуха, в молодости шесть зим прорыбачившая
у Йокюдля* —
тогда у нее еще была дочка,—
говорит молодежи:
«Нет ночлега вернее могилы».

Семья с двумя детьми и приемышем ждет на причале
пассажирского катера. Дети ежатся,
прячась от ветра
за чемоданами, кроватью и мешком
с постелью,
поглядывают на голубое ведерко
с овсянкой, сваренной на дорогу,
и на три пол-литровые бутылки с молоком.

А когда катер отходит, на пристани остается
голубое ведерко, забытое в суматохе.
Не возвращаться же катеру из-за ведерка с кашей,
тающего в тумане осеннего утра
на глазах у всего семейства.

Я двадцать лет не могу забыть:
ведерко стоит на причале,
и какой-то человек уже пробует нашу
кашу.

* Йокюдль - ледник (исл.)

(пер. И. Бочкаревой)

Отец


Прибивая подметки всему поселку,
отец сапожничал пятьдесят лет —

с той поры, когда дети ходили в ботинках
из рыбьей кожи,
которую разъедало морской водой,
и по сегодня.

Почернели и задубели отцовские руки,
и поэтому он держал их в карманах,
шествуя в церковь с женой и ватагой детей.

Он узнаёт каждый ботинок в поселке
и знает, каков этот ботинок в носке.

(пер. И. Бочкаревой)

Гость


Родительская кровать стоит, где стояла всегда,
у нее в изголовье — полсолнца с лучами,
она покрашена желтой краской, резная,
с точеными ножками,
давно прогнившими.

Колыбель в этом доме никогда не пустует.
В этом доме всегда плачет ребенок.
Приляжет усталая мать к одному из детей
и позволит себе подремать — всего лишь минутку.

И встает, собирает по дому одежду —
одно починить, другое стирать, третье
проветрить, вывесив на ночь во двор.

Старший брат, постоялец в родительском доме,
ты слышишь — скрипят на кухне истертые половицы?
Ты сможешь когда-нибудь забыть эти шаги?

Четырнадцать раз в этом доме она носила
под сердцем.
В этих стенах ты сделал первые шаги.

Притворись, будто ты спишь,
потому что усталая мать, наконец-то,
собирается лечь.

В сиянии солнца
опять,
как когда-то,
ты проснешься наутро,
и она принесет тебе кофе.
Над чашкой — парок,
на блюдце — хлеб.

(пер. И. Бочкаревой)

Женщины


Женщины под передником несут молоко
соседям,
если там заболел ребенок,

женщины в сумерках потихоньку проносят на кухню
соседке
подстреленную птицу или парочку рыбин,
если у них сегодня ходили в море,

женщины посылают ребенка к соседке сказать:
«Быть может, ты так богата,
что одолжишь моей
маме полчашки кофейных зерен?»,

женщины утром устроят свару из-за кур или
из-за детей, а к вечеру помирятся,
добрые женщины.

(пер. И. Бочкаревой)

Лютик расцвел из-под снега


Лютик расцвел из-под снега
в мае.
С ребенком под сердцем
весной
идет молодая женщина
к ожившей воде.
Камни свозят на двор,
пашня растет.
Земля податлива и плодоносна
в руках у дождя и солнца.
Молодой хозяин смотрит на жену,
постукивая табакеркой о камень,
и видит на черном вспаханном поле
еще не рожденных детей.

(пер. И. Бочкаревой)

Рысак


Короткие, толстые ноги,
жалкие щетки, вроде
стариковской бороденки,
и комковатые ляжки.
Разъезжаясь копытами на льду,
грустными глазами разгребает снег
и обгладывает полоски дерна,
сложенные кучкой на дворе — там,
где летом между камнями
пробивалась трава.

Из кухонного оконца
на зимнюю лошадь
смотрят сопливые дети,
дети коротких январских дней.
На бельевой веревке
одна-единственная тряпица
болтается,
как приспущенный флаг.

(пер. И. Бочкаревой)

Сушка рыбы


Ах, светлые мечты хуторского парня
в июньский день, залитый солнцем,
светлые, как пахучая соленая рыба
на горячих камнях;
а сохнуть ей еще четыре часа,
если не будет дождя.

Старые женщины в клетчатых фартуках,
в белых платках;
пожилые мужчины мнут кисеты,
нюхают табачок, пошучивают.

Девушки укрощают волны волос
разноцветными шелковыми лентами;

бедовые парни ходят
в небрежно повязанных шейных платках,
закатав рукава, и щеголяют мышцами.

Над камнями с разложенной рыбой
летает и каркает ворон:
негде ему
поточить клюв.

(пер. И. Бочкаревой)

У прибрежных камней


Как бесшумно качается лодка
у прибрежных камней детства.
В шелковистом зеркале
долгую жизнь назад
ты смотришь в глаза девочки,

распущенные волосы сверкают, как мальки,
в солнечном свете на золотых крыльях
они летят в зеленую рощу.

(пер. И. Бочкаревой)

Человек


С тех пор как я вышел из древней тьмы
первобытных
лесов,
вел я борьбу со своим врагом,
но не мог его уничтожить.

Я взял его в плен
и выколол ему глаза,
вырвал ему язык,
привязал его к лошадям, чтоб его разорвали
на части,
побил его каменьями, отрубил ему голову каменным
топором,
с наслажденьем внимал его стонам,
швырнул на щетину копий его детей,
тешился с его женами.

Но я не мог его уничтожить.
Я натянул лук,
осыпал его горящими стрелами,
с викингами я совершал набеги
на его города и сжигал их вместе с людьми;

цивилизация снабдила меня
мечом, свинцом, отравляющим газом,
стрелы ненависти я пускал в сердца его подданных
и друзей,
на том и стою
со своими луками, мечами и атомными
бомбами, бессильный, как заговор от смерти.

(пер. И. Бочкаревой)

Картина мира


Вот вам добрый простой человек:
он копается в огороде,
у него — клочок земли и домишко,
он все время в трудах и заботах
о хлебе насущном.

Вот вам умник: он пишет в газеты,
болтает по радио глупости
и обожает деньги,
все, что он сеет,
то пожинает
дьявол.

Я такой же — добрый, простой,
ковыряюсь в своем огороде,
у меня клочок земли и домишко —
верю в кровь революции,
связующую поколенья,
а у каждого поколения своя революция,
как у меня в огороде — лопата;
то солнце, то дождь.

(пер. О. Чугай)

Дела мои


Как мягкий плащ
я кладу молчанье тебе на плечи.
Как светлое сновиденье
я вплетаю ласки в это молчанье.

Медленно ты ступила в сочные травы лета,
стебли аира, словно пряди твоих волос,
колышутся на ветру.
А я
все дела свои
бросаю тебе под ноги,
чтобы след твой стал мне могилой.

(пер. О. Чугай)

Я - горсть праха


О, где ты,
правда — простая,
как вода
родниковая?

О, где ты, земля,
где живешь, ты,
красноречивей слезы немого,
светлее надежды прозревшего?

О, где ты,
правда простая,
я приду к тебе босой и услышу скрежет
железа.

Словно птица во тьме,
я далек от веры.
Знаю только, что сегодня ночью усну,
но не знаю, проснусь ли завтра.

Где ты, о, где ты?

Я — горсть праха,
ты — ветер...

(пер. О. Чугай)

Зимняя чайка


Море хранит в пучине
стихи мои —
как все свои тайны —
в полном молчанье.

Под его зыбким взором
мне, как в детстве, не спится,
я жду, что море
подарит мне одну —
удивительно хрупкую —
ракушку.

Еще я вижу
широкие крылья
зимней чайки
над гребнем волны.

Морская пена
целует лицо мое,
солнце и ветер
нежно стирают след поцелуя
материнской рукой,
а море —
море прячет все глубже
и глубже
тайны свои.

(пер. О. Чугай)

Земное счастье


Корни его, как сосны,
вросли в песчаное сердце дюны,
так и стоит на земле поселок.

Рабочие
с вечной пылью в волосах,
с расплющенными руками,
их жены, смеющиеся
за занавесками
в кухнях.

Их дети
в траве — босиком,
травинки растут между пальцами
в этой же почве,
которую они попирают
босыми пятками.

(пер. О. Чугай)

Старые моряки


Моряки опускают тяжелую ношу в снег.
Усталые спины согнула беда —
вернулись на берег те,
чьи лица резала буря и шлифовала соль.

Черный — на белом снегу — гроб
с крестом золотым.
Ветер несет поземку, обметая ночной
сугроб.

Вновь наклоняются и поднимают ношу
свою.
Снова несут гроб, медленно, тяжело.
Тяжкой поступью старый моряк движется,
старый моряк — к земле.

(пер. О. Чугай)

Зимний вечер


Поземка метет снег с навеса колодца
на оперенье голодной вороны.
В эти минуты
в убогом доме
остановились ходики детского сердца.

По ледяным половицам
неслышно прошел отец,
чтобы укрыть малюток.

Врач, сполоснув руки теплой водой,
покинул дом.

Только мать
дрожащей рукой продолжает узорить
святыми мечтами
новенький саван.

Словно гага-подранок,
к ледяному припаю
ночь подплывает.

(пер. О. Чугай)

Аудумла*


Идеи — это, собственно, та мелочь,
которая нам всем необходима,
как плата за проезд,
медяки, которые мужик из Флатейярдаля
лет десять собирал
в свой кожаный кошель.

Пока он деньги собирал усердно,
чтоб ссуду погасить,
изгрызли ветры в прах
его домишко каменный, который
он на лугу поставил для потомков.

Не наболтал ли кто ему легенду
о веществе такой убойной силы,
не предсказал ли кто,
что после взрыва
из вещества камней возникнет жизнь иная
и люди поколений нерожденных
траву придут косить по всей земле?

Тогда-то мы поднимемся из праха —
скелеты — останки тех идей
времен косьбы,
мы выпустим тельца из стойла,
и поведем в долину,
и наречем, как прежде,— Аудумла.

* Аудумла - в скандинавской мифологии корова, которая произошла из инея, наполнявшего мировую бездну, и выкормила первое антропоморфное существо - великана Имира.

(пер. О. Чугай)

Пока мы живы


Ветер танцует в конской гриве
на каменистом плоскогорье,
буря кривыми пальцами расчесывает
развевающийся хвост коня,
девушка отбросила
непокорную прядь,
прежде чем улыбнуться
знакомому парню,—
и замирает сердце от счастья —
пойманного на мгновенье!

Глаза твои отражают все:
детей наших,
землю, траву,
рыб —
все, что дал нам бог
в это мгновенье жизни,
это — трепет ветра в конской гриве
на каменистом плоскогорье.

(пер. О. Чугай)

Ослепшая лошадь


Те, кто еще был зряч тогда
в Хиросиме,
помнят ослепшую лошадь

с опаленной шкурой,
с горящим хвостом, без гривы,
летящую, словно огненный смерч,
сквозь городские руины.
Тогда даже смерть
не посмела ее оседлать.

(пер. О. Чугай)

Отражаясь от рыбы


Отражаясь от рыбы,
плывущей в пучине морской,
луч полдневного солнца
проникает все глубже
и глубже во тьму.

Зоркий глаз наблюдает
неуловимое в неизведанном...
Нагретая солнцем скамья, и весло,
и гарпун наготове.

Это молодость — там, там,
там — в глубине, в темноте,
а ко мне приближается старость
в чуждой, полной вопросов стране:
ни к чему, ни к чему
на башне церковной колокол бьет.

А дома, дома покачиваются
мертвые стебли травы
над сияющим снегом...
С крыши капают капли...
Весна... Ах, мальчишка, мальчишка.

(пер. О. Чугай)

Декабрь


Зимняя дева —
длинные косы —
медленно помавает
ангельскими руками,

и сверкают
в снегу на дворе
подарки неба — изюм и коринка,

горсть леденцовых сердечек,
торт золотой,
хворост серебряный,
а на рождественском пироге
звезды играют;

глянь: на склоне северного сиянья
облако
белой овечкой пасется.

(пер. О. Чугай)

Светящийся лес


Пора. Но почему же
не выпало мне вековать подольше,
нельзя ли было растянуть минуту,
чтобы ее наполнить жизнью до краев?

За что я был посажен в эту
тюрьму метафор,
где копье свистело
и всадник смерти мимо пролетал?

Тьма выпьет всю любовь,
загасит факел, с которым ты
и прочие пойдете
сквозь частый лес светящихся стволов.

(пер. О. Чугай)

Ожидание


Покончив с дневными трудами,
я каждый день продолжаю ждать.
В саду возле дома стою начеку.
Надеюсь увидеть посланца,
услышать единственное желанное слово,
чтобы душа покой обрела.

Смотрю зимою на снег,
летом на траву и деревья,
а ветер — то треплет, то гладит
пряди волос — сегодня уже не оттуда —
меняется время.

Шучу с почтальоном, как будто
вовсе не жду письма.
Уже вечереет.
Никто не должен видеть, что огорченье
неумолимо сыплет мне иней на плечи,
а зеркало в коридоре
считает мои морщины и седину;
руки мои — зимние ветви...

(пер. О. Чугай)

Вечность и мгновение


Мгновение и вечность —
брат и сестра —
беспечно резвятся
под пристальным солнцем.

Ладошка младенца
и взгляд старика
рождают весомое слово.

Мгновение — жизнь цветка,
но так с тобою прощается он,
будто уходишь ты.

(пер. О. Чугай)
Из сборника «Дом друзей» (1972)

О, эти строки


О,
эти строки
я написал,
но увы мне, увы —
это сердце мое
ошибалось.

От ужаса
лезут
слова мои
под подушку —
вместо того
чтобы свистеть как бичи,
разрезая воздух.

О,
гораздо лучше —
а вам не кажется? —
любое вранье,
чем вечерняя литургия,
лучше иметь
собственную точку зрения,
чем губную гармошку,
лучше резаться в карты,
чем плясать вместе с чернью.
Увы мне,
стихи мои
никого не разбудят —
замок на устах.

Дети


В детстве
божий дар очевидней
и мудрость
доступней.

Но вот эти дети
сдали экзамен на жизнь
и закрутились
как белки в колесе,

они крутятся —
а мы этому рады.

Слуховое окно


Если высунешься
из слухового окна,
увидишь полукруг голубых гор
в дальней дымке
у края неба —
бог станет твоим соседом.

Скальд и слуховое окно —
неплохие сообщники,
потому что смотрят вопросительно
на старое кладбище,
с любовью — на птицу
и танцуют с летней листвой.
Улица эта называется
светлой долиной.
И думаешь ты о том, кто сюда не придет.

Что дал я тебе?


Что дал я тебе? —
Уверенность в том,
что ты хозяйка всего, чего можно желать,
и только ждешь мгновенья,
когда, теряя себя,
ты будешь во власти моей
или чьей-то еще, где-то после меня.

Я подарил тебе сон,
сон о том,
к чему ты готова,
готова — самой себе вопреки.

Два дома


Мой дом
и твой дом —
два разных дома,
тысяча разных домов,
и это —
наш единственный дом,
потому что
нет у нас дома.
Ежедневно
мы перешагиваем
один и тот же порог,
но никогда
не делаем этого вместе.

Своею рукой ты даешь мне
ежедневно одно и то же:
хлеб, молоко...
На столе между нами
молчаливая горстка монет.
И я утоляю голод
без тебя.

В тревожном смущенье,
скрывая слезы радости,
я гляжу на тебя и не вижу тебя,
и только руки мои
осязают
нежность твою
во сне.

Ненаписанная картина


Удивительная земля:
когда глядишь на тебя,
хочется рисовать.

Главное —
царство сине-зеленого цвета,
в котором кружится все остальное.
Три кольца
на плоскости сине-зеленой:
желтое, красное, синее —
темно-синее,
иссиня-черное;
птицы в небе,
рыбы в пучине,
лошади на траве,
лошади, люди.

Но я не художник —
разве только в душе.

Удивительная земля,
удивительная земля —
поющая,
но я не пишу музыку —
нет музыкального слуха,
я не певец, не танцор,
в моей власти только бедное слово,
а слово не в силах выразить чудо.

Древняя сага


Горячие кони
топчут округу —
рать собралась;
у каждого всадника в поводу
свежая лошадь;
на копьях ненависть тлеет.

По долам зеленым
все вместе скачут
туда, где по зову мести
крови напьется
сухая сталь.

Войску навстречу
два юных подпаска
знатного рода;
раннее утро,
кони с поклажей
остановились.

Нервно грызут удила
кони под седоками,
на мордах склоненных
отблеск зеленый —
паслись недавно.

Солнечно и тепло —
птицы кувыркаются над заливом,
садятся на камни
и вновь взлетают.

Тут пастухов вождь вопрошает:
Кто вы, откуда родом?
Ответили честно:
сами идут
под острие меча.

Что же будет
вашим последним словом? —
вождь вопрошает снова.
Они же сказали:
Жить — хорошо.

Йоун из Вёр (Jón úr Vör) (1917-2000)

Йоун из Вёр
(Jón úr Vör, 1917-2000).
Исландский поэт.

Источник: [III]

<-- назад