Осеннее стихотворение


Старухи как видно гонимые чувством долга
бредут по рыжему плоскогорью в черных платках
подвязанных под морщинистыми щеками

Ночь ползет мучительно долго
точно смертельно раненный к могиле

Сутулый скрипач отдает остатки своего нежного
сердца
порывам холодного ветра
у шумного перекрестка

На черном асфальте поблекшей осенней листвой
кровоточит березка

С седьмого этажа на первый спускается лифт
ночи и дни пряча в себе
словно тайну

С юга на север последний поезд несется
Мы свет прозреваем дальше чем глазу дается

1947

Из сборника «Гнилушка на огне» (1961)

Стихотворение о Родине


Всю зиму по всей стране
ветры искали мать
листали страницы волн
читали голую землю
взметали красную пыль
мчались верхом на тучах
все закоулки обшаривали
на холодной земле

Всматривались в глазастые
звездные ночи швыряли
хворост на мерзлую землю
зыбкому лунному свету
горную тень роняли
на города и поселки
плескались в безмолвном прибое
лавовых скал касались

Сеяли белую изморозь
на урны умерших от старости
в саван чистоты обряжая
стертые плиты земли
так что нетрудно было
волчьей погоне ветров
идти по нечеткому следу
по окровавленной тропке

Всю зиму по всей стране
ветры искали мать
то что всего дороже:
там где пылало пламя
тайное в жерлах вулканов
ныне горячий источник
от цветов отгоняет
стужу хотя бы на время

Может рассвет заструится
бледный по облачным венам
может опять прозреют
глаза родников замерзших
хлынут ясные солнца
сломят зимы осаду
прежде чем кровью горячей
сердце ее изойдет?

Зимние картинки из жизни поэтов


I
Ты спишь глубоко в моих глубинах
И вечерний свет моей крови бросает петлистый узор
теней
пронизывая пустые рыбачьи сети
они плавают мелко ты же спишь глубоко

Я редко тебя замечаю хотя и бывает
что лески с тройными крючками
бороздящие глубину становятся чуткими нервами
которые соединяют меня с людьми

Крючок мой легок твой сон тяжел

А случается вдруг в ночной тишине
всплывут на поверхность
слова из хрусталя и стекла
Пробуждаешься и открываешь глаза

Томительна моя бессонница под этим огромным
шлемом —
реющая чайка ветрено-серое море
белесый отливающий сталью свод

II
Зимой жизнь не имеет смысла
Озера больше не отражают света
или сверкающей красоты и оттенков
золотого с зеленым
Болотно-бледный лунный свет на снегу —
прекращенье страданий как на пороге смерти
Если потихоньку выходишь начинают скрипеть все
двери
будто обвиняют тебя в злодеянии
каждый след на снегу напоминает о разбое
Нет жизнь совсем не проста

Мы бездельничали за кирпичными стенами дома
и слушали жизнь города
убогую как звон медяков
Мы видели тусклый электрический свет
который подмигивал нам в зимних сумерках
как уличные часы
как кристаллы морозного снега

И мы спросили: Какие слова живут
а какие слова спят
в недрах этой долгой зимы
подобно семенам подобно птицам
обретающимся там куда не достает мой глаз?
Если моя жизнь по случайности и есть та жизнь
которая снимает с окон бельма мороза
как пальцы солнца снимают с ручьев лед
то не воспарят ли мои слова как птицы
в теплых воздушных токах новой жизни?

У каких слов светящееся ядро
в скорлупе черепной коробки
где живет «я»? Тот дом который возносится
над снегами все дальше отсюда?
Ты видишь как удаляется город
с его мерцающим светом
И тебе больно. Какие слова озарят
могильный чертог твоего одиночества?

Жизнь послушная как зажигалка


Завтрашний день камнем лежит у меня на душе...

Они свили себе гнезда из страха
и положили хрупкие яйца на край скалы
над самой бездной

Они гнездятся повсюду и даже среди нас самих
яиц этих больше чем дней прожитых
всеми людьми во все времена

Для какого счастливого будущего снесли они яйца?

И вот мы обнаружили что наши жизни тоже
заключены в скорлупы из стали
и стали послушны как зажигалка...

И молодежь оперилась
но жизнь ее осеняют
железные крылья

Потерянно бродят юные среди стальных яиц
так будто им дано обетование
что здесь проклюнется их грядущее

Они разлучены и с этой жизнью:
время остановилось
и они маячат как тени на сквозняке пустоты

Даже сердца их бьются не здесь
точно тикают часы в адской машине

Тиканье всё громче. Они на вокзале
где сливаются все голоса
а эхо громкоговорителя вещает как бог
в пустынных сводах
о смерти

С точки зрения высокой поэзии


Смотри сквозь арфу дождя как дома
лежат ожерельем на шее озера
роняют из окон сонный свет а после ищут осколки
на темном зеркале воды

Стой один вдали от всех и дыши
на покрытое изморозью водяное стекло
и ногтем пиши свое имя

И думай: эта арфа бренчит
по крыше стучит звездный дождь
а дома ищут осколки света

О дети вы обретете железное ожерелье!

Живые люди зарываются в слепоту земли


Живые люди зарываются в слепоту земли
Глубоко, как корни — надежный такелаж деревьев,
которые склоняются чуть не до земли под ветром,
вырвавшимся
из стеклянного замка зимы.

Из почвы восходит
сок жизни по узловатым венам —
масло, горящее в лампах деревьев желтым огнем,
точно окна у сонных добропорядочных граждан.

Загляни вглубь: под мощью деревьев
во тьме спят младенцы в корзинах,
сплетенных из змей, из объятий матерей и отцов,
в когтях деревьев.

Этот подвал темен и пахнет землей,
во сне сверкает воспоминание о летнем свете —
небо, лежащее на мокром асфальте,
светофоры — деревья с изменчивой кроной,
зеленой, желтой и красной.
Осенью трепещут обрывки забытых предчувствий
меж толстыми ногами жениха, дрожащего от похоти,
они летают у окна, и падают в корни деревьев,
и снами запечатывают слепые веки.

Женщине снится, как она воздвигает воздушные
замки
на кинопленке улиц и в подслеповатое окно
течет к ней жизнь, затканная золотом легкомыслия
и пламенем счастья... Ей снится
кинолето, шелковый ветер
в вечно живой кроне (складки платьев всех женщин,
стоящих вечерами у окна!)
или изнанка лугов, усыпанных цветами:
из открытых венчиков машут пестики,
и твердые сухие семена мужских взглядов падают ей на колени как обещания
земного блаженства...

А мужчина самозабвенно наслаждается покоем
в океане сна, где все потонуло,
опустилось на дно... он спит
под шумом волн, клокочущих в его груди,
под приливом усталости. Там наверху
море храпит и ревет, а здесь на дне
оскорбительно тихо и все недвижимо...
Но протрубят трубы утра,
и всплывет галера дня
со злыми духами и несчастными рабами,
закованными в железо мышц.

Спящие дети набрали цветов
на сгнивших от влаги обоях (росистых лугах).
И красные розы цветут
(в мокром саду) на их лихорадочно жарких щеках...

Живые люди зарываются в слепоту земли.

Жизнь народа


Свет Гелиоса среди туч!

Внезапное предчувствие близкой кончины
обвал каменных стен и грохот страха...

Безмолвие глубокое как ущелье с нависшими
скалами...

Солнце поджигает фитиль
что ветвится по небу точно сеть
чувствительных нервов по зародышу грозящему
бедой...

Гляди весна вспорола низкую свинцовую крышу земли
вспышками безмолвных молний:

о молчание равное крику счастья!

Упало несколько градин да одна горячая слеза
сплошные сумерки как искристый дождь:

сгорает сухой мрак зимы!

Озера пылают как масло
и в ущельях горят звезды
теснины земли обернулись разбегающимся
пространством
и сопротивление улиц сломлено натиском жизни

Из закрытых глухих коробок
сыплются живые люди
и вот уже площадь — колышущийся луг
в мае изобильном страстями
волосы пламенеют на солнце черное золото
червонное золото
и седая увядшая трава как молитва о покое
и благословение тихой солнечной июньской ночи

Из-под горящих надбровий смотрит в скупые глаза
белое восковое лицо замкнутое как тюрьмы
жилых черепов кипящие великим множеством черных
мух-мыслей
готовых лететь подобно драконам
среди буйства растений под темнеющим небом
и тянуть золотой мед из каждого цветка

Из сборника «Знамение» (1966)

Ничего нового


Всё далеко
ничего нового
Пустые зеркала
смотрят друг в друга друг в друга
За дверью дверь за дверью дверь
ведут в бесконечность пустынных зеркальных зал
Всходит солнце
но ему нечего освещать
Деревья одеваются листвой
но не шелестят ни о чем ст'оящем
Единственно что привлекает внимание —
это твоя собственная тень
(она говорит что ты присутствуешь
хотя и не знаешь где)

Рассвет меня будит


Пока еще рассвет меня будит
по-своему осторожно:
улицы переплетаются и уводят
хлопанье дверей шум автомашин и скрип сапог
в тишину другого района

Я еще глубже погружаюсь в беспамятство сна
Меня почти не достигает
круговращение крови и мыслей
среди рифов и бездонных ущелий
семимильные прыжки эха
и назойливый гул мельничных колес и жерновов

Когда же ночь бледнеет
я нахожу у себя на ладонях задачу
решенную моим электронным мозгом

Конь поднебесья

*

Любой горожанин фланирующий по бульварам
когда начинает смеркаться
и с домов струится неоновый свет
сверкающими ручьями
тешит свое ребяческое тщеславие
видениями этого великолепного города
полного чудес
Он видит к примеру
как небоскребы
закутались в сумерки
синие как плащ победителя
и застегнулись на золотые застежки
которые в конце концов превращаются в звезды
и пропадают из глаз
словно пророки возносящиеся на небо
ради непостижимой славы
господней

Любой нормальный пассажир
скача на обычном коне поднебесья
над океаном государствами и пустынями
в оправе
беспристрастных облаков
увидит то
что открывается взору:
мраморно-белый лес надгробий
гаснущий в усталых сумерках
исчезающий из виду символ времени
на ладошке земли

* - Конь поднебесья - авторский кёнинг для обозначения самолета

Ночные совы


В страхе темнее темницы
в одиночестве пустых церквей
стоящих у излучин рек и над бурлящими площадями
при свете дня
мечутся совы
под свинцовыми куполами колоколов
и под крутящимися флюгерами

Моргают они ослепленные световой завесой
утреннего снегопада
когда ушлый мартовский ветер захватывает
окна и врата колокольни
и день вращает глазами
которые невинность сочла бы за тухлые яйца
в крапинку

Что за дьявольский замысел
и звериная сущность
таятся в сердце дня?
Это скрыто от птиц мраком
и скрыто от них
как в ущельях и переулках городов
эксплуатируется энергия народов и рек

Как глухими ночами
текут народы и реки
подобно песку из горсти
Как иссохшие ручейки
вдруг в дождливый день становятся мощными водопадами
и без труда убирают с пути
любую стальную преграду

Африка


Оружие выпахивало им прибыль из коричневых пашен
Африки: переворачивался пласт за пластом
и по бороздам сочилась кровь

Склоненные священники шли бормоча
посыпая зияющие раны
кротким божьим словом

А после с утра до вечера ветры тащили
борону туч: острые зубья дождя
вонзались во все живое
разбивая любое сопротивление

Но урожай озадачил:
на бескрайних полях поднялось
не христианское смирение
не белоснежный хлопок —

люди во всеоружии
сплоченные народы
гибкие
как сталь под напором урагана

180 тысяч


Одиночки

Сто восемьдесят тысяч

Каждые три часа — капля

Они падают сверкая
в бездонный колодец
и пьют свет перламутра
и скрытые приливы

Маленькая солнечная система возникает
как водоворот в морской глубине

Плевки и медузы

Нестандартная шестеренка в часах

Время разъединяет их
Они несовместимы
как огонь и вода

Вьетнам


Что они сеют во Вьетнаме? На рисовых полях
растет чертополох и на маисовых
шумит крапива на пашне
одуревшей от запаха
паленого мяса
А какие у них удобрения?
Человеческие существа
разорванные во время бегства
летят по воздуху
и ложатся на землю следами войны
головы руки ноги

(Огненные копья дрожат в земле
там где исчезнувшая жизнь возрождается
в виде микробов мух и червей)

Глубоко вспаханы леса лемехами суеверий:
огнедышащие драконы грозный гром
и воющие вихри
А быстрые тени летающих крестов
преследовали бегущих:
Кресты над деревьями несущие смерть! Пулеметы
пригвождали людей к земле:
руки раскинутые как ветви
скрещенные ноги
как спутанные корни

Они гонимые
одноглазыми смертями
бродили по лесу
недели месяцы годы
и там в глухомани
завершали свой страшный путь

Но явились тогда другие
рьяные пахари и крестоносцы
и пригнали ужасное облако
беременное дождем и громом

Сперва они полили лес оранжевым дождем
смочили сухие языки листвы обещанием
утолить жгучую жажду
И листва осторожно зажгла зеленые огни
в предрассветных сумерках
и тут же почувствовала
обжигающий вкус яда

И тогда началось:
Перевернулись облака! Рухнула небесная твердь!
Яростные молнии и ревущие скалы
смяли лиственные крыши и руки поднятые для защиты

Моря страданий обнажили лес
бушуя среди стволов
и наполняя грохотом воздух
Напалмовые бомбы раздвинули тесноту ветвей
с ярко-желтыми листьями
и перекрыли все выходы

Замурованный ад! Клетка с горящими птицами!

Языки огня шипящие змеи
извиваясь ползли прочь от места сражений
и утоляли жажду в ближайших реках
Длинные колонны
— вероятно мертвых —
мужчин женщин и детей
брели тайными тропами
и гасили жгучую ненависть
в родниках мести...
покуда сбитые с толку порывы ветра
под тягучую песню
продолжали кружить над деревнями
подгоняемые собственной огненной болью

В останках лесов ночами светились горящие угли
которые раздували кузнецы-великаны —
это мечты ковали
сталь возмездия

Санто-Доминго


Не отрицаю
И мне была бы по душе простая жизнь

Новые почки на деревьях
Круговорот времен года
Арифметика календаря
Новолуние
У меня в руках четырехлистный клевер
Он означает счастье
Не отрицаю
Лицо мое сереет
Отблеск утренней зари на горах
Не предвещает нового дня
И я жду ночи
Уже не время собирать камни
В лесу ты собьешься с тропы
Ты чаешь встретить подругу
Но за каждым деревом тебя подстерегают опытные
стрелки
Один из них уже ранил тебя в сердце
Небо рдеет: оно напоминает о крови
Ты выжидаешь перед телевизором
В Санто-Доминго время отсчитывает
Час за часом
Но остается на месте
Годы ходиками ковыляют по площади
Октябрь
На римских костылях
Медленно передвигаются руки времени
Ты случайно взглядываешь в окно
Листья засохли
Зима

Два неба


Снежные облака растворяются в свете и в темноте,
и одно вещество переходит в другое: вместо
вечерней мороси
ночью ветер приносит нам снежный свет
как благословение господне. Дома выгибают крыши,
как кошки спины, мурлыча от предвкушения,
что их погладят.
Скоро зажгутся окна под мохнатыми шапками,
как щеки детей на морозе.
Искрятся звезды, и воздух студеный, будто железо,
возносит над освещенным городом добротную радугу.

Но небо над ними — это дырявая крыша.
Безмолвие проникает сквозь нее и прядет долгую
песню
из тихих предчувствий, дождя и ветров, тревожно
шумящих
в преддверии роковых новостей. Пока не сольются
воедино
громы сердца,
взрывы грома и немые вздохи вскрывающихся полей,
плюющихся камнями.

Неведомая рука стерла все крыши
с домов, грохнула кулаком
по каждой рожденной в них жизни. Дети, женщины
и животные
глядят распахнутыми глазами на горящие разрывы
в облаках.

В дни убийства народов


Против сокрушительных молотов эпохи
лишь поющие службу священники

Литургию
возносит под своды
однозвучное звонкое эхо
бормотание стелется по каменным аркам

Пыль садится и садится на алтари
на открытые книги
с их болтливостью текстов
со следами пальцев с неизменной латунью
и плесенью

Впрочем сквозь тени священства
еще можно прочесть
о божественном человеке
распятом на кресте солдатами
в отдаленные времена

"Наши бомбы отбросят Северный Вьетнам в каменный век..."


Американский сенатор
Конечно мир еще раздет разут
но он идет к вершинам процветания
Пусть миллионы словно мухи мрут
они должны быть счастливы заранее

А братская Америки рука
щедра хотя и терпит поношения
все миски наполняет. Ведь пока
никто не дал нам «лучшего» решения!

Но средь глупцов голодных там и сям
болтают о законе господина:
Мол всяк себе да помогает сам!
«Героев» гнуть в дугу необходимо

А если где-то выдвинет народ
фальшивые марксистские идеи
сенатор мудрый знает наперед
как пресекать подобные затеи

Отправит самолеты поскорей
и саваном историю покроет
и в этом месте волею своей
эпоху первобытную устроит

чтоб тот кто выплавляет сталь
кремнем орудовал как встарь

Спутник


Когда спутник ринулся как стрела
из тугого лука Земли
казалось что ему не одолеть
земного происхождения:
он был как зеленеющий побег
с глубокими прочными корнями

Долгую как натянутый канат вечность
он содрогался в муках
от Земли отрываясь
наконец корни лопнули

Теперь он свободно парил
далеко-далеко
от всех надежд на мир
от всех магнитных полюсов
в самосознанье пустоты
не имеющий веса
в черных сводах
безоблачного по-летнему неба

И вдруг его объяло удивление:
впереди забрезжил потерянный край Земли
подобьем светящейся петли
он реял рядом
и лучистой дугой озарял
чуждую землю

То полная луна взошла из мрака
тлеющего мирозданья
Головешка вылетевшая
из далекого костра и странно
близко подошедшая тень
стала ему другом он обрадовался
и ухватился
за этот поводок надежды

И чудо свершилось:
словно по волшебству зажегся
пламенно-алый
край нового дня
мягко округлый как нежность
вокруг зеницы ока
И любящая ладонь смахнула
мрак с его глаз

Ему явилась Земля!
Во всей своей полноте:
в короне воздушного океана
над совершенным кругом
планеты загадки для ученых
ставшей искрящимся счастьем
И белые по-летнему облака
развеяли его неторопливые сомнения
в пыль

Он видел как страны и материки
с прихотливыми линиями побережий
и давным-давно знакомые моря
проплывают под ним и слагаются в сферу
нагляднее чем на глобусе

Жизнь струилась к нему из зеркал
расступающихся облаков. И из прозрачных омутов
своего сознания он узнавал
о спектре роста и удачи

Из сборника «Колчан» (1978)

Сочувствие


Я размышлял о сочувствии...

Лето оставляет земле траву
эту мягкую ткань для прикрытия наготы
когда землю скует стужа

Я утверждаю: оно мне мешает как вздох
опутывает мои руки как пряжа
когда я обращаюсь к фактам

Но нет ничего теплее сочувствия —
красиво связанной рукавицы
когда жизнь требует от тебя
крепкой хватки

Буревестник


(Эрнесто Че Гевара)

Буревестник упал с высоты на мерзлую землю.
Легавые псы отыскали птицу.
Но они удивились, увидав, как лежит добыча.

В окровавленном снегу— расколовшаяся звезда.
Смерть как будто отобрала у них победу,
и победил он. Они искали
в его перьях поэзию ветра,
в клюве — песнь, в глазах — пророчество
крылатых удивительных прозрений.
Они вынюхивали добросовестно,
но учуяли только печальное тепло таинственной
жизни,
которая остывала, погребенная порошей
белого пуха.

Когда они принесли свою сомнительную добычу
к ногам хозяев, кто-то спросил:
Это и есть он? Или он
ускользнул от нас? Он,
знавший лабиринты сердца, тайны
коварства и летучие ветры.
Здесь только оперение. А птицы
опять взлетают утром... В небе
реют их флаги... не приспущенные в знак печали..
На верхушке мачты!

Изделие


Сила — горнило эпох

В кузнице падает удар за ударом
И наковальня поет вместе со сталью
размягченной обжигающе-белым
буйством алой крови

Потом сталь тихо шипит в воде
покрываясь пленкой окалины

Взгляни-ка на это тело
Оно притягивает глаза как несчастье
как открытый перелом
Неужели оно возникло
из тишины воды?

Отвратительно-черное
пронзительно-холодное
закаленное в прохладе
здоровых побуждений

Оно впивается в глаза:
твердое как алмаз!

Огненно-красное белое и солнечно-золотое


На белоснежных скатертях
сосуды полные тревоги

И цветы на высоких стеблях
обращенные
к утреннему свету

Громко звенят чистые цвета
огненно-красный белый и солнечно-золотой
на хрустале ясного неба

Хрупкие на морозе

чаши и чашечки цветов
парящие в тишине ожидания
прежде чем уронить лепестки...

И вот они разбились
Осколки как легкие пощечины упали
на тугую поверхность вод
и запятнали белоснежную скатерть:

огненно-красное белое и солнечно-золотое
словно непрестанное напоминание

После моего заката


После моего заката твой рассвет

Витавший в сумерках
запах и пепел ушедшего мира
ложится на почерневший тес кровель
на задумчивость домов
как пыль на парус
Осколки Вселенной находят свое место
в древних узорах кристаллов и выпадают снегом
на голубые фронтоны
на рога дымовых труб
Солнечный посох стучится в твое окно
в каменную стену и в дверной косяк
Ты стоишь у порога зрелости
и удивленно складываешь мозаику своего мира
(потерянного для меня)
Ты видишь как оживают краски
и свет исходит из мрака
из глубины вещей
наружу на солнце и внутрь
в твой совершенно трезвый разум

Все ярче голубеет дуга рассвета
все тоньше красота хрупких солнечных стрел
в искрящемся ливне
Ветер легкий как трепет глубокой мысли
забавляясь движет облаками
и роняет их наземь —
краски вспыхивают и гаснут
точно догорающая свеча
Жизнь говорит вслух
о времени и о временном
обо всем что проходит
(И горе мое всхлипывает у твоего уха)
Но тебе этого еще не понять

Охота на перелетных птиц в Голландии


Воздух наполнен посвистом стрел
летящих в дальние страны —
перелетные птицы. Осень

Не шелохнется ни одна травинка
не гудит в проводах зимнего страха
весть о другой опасности:

сплетенная вручную сеть под цвет ветра
для ловли птиц
невидима в закатном свете

Воткнувшееся копье?


Семя падает из цветка как игральная кость
на мерзлую землю
Только оно овальное
точно око погашенное слепотой
Оно заглядывает в свою оболочку где хранятся
рулоны предчувствий
и побуждений подобно златотканой парче на полках
и ждет оттепели клиновидное словно капля
и наконец поглощается почвой

Семя и зерно
две ветви единой сути:
одно упало в зимнюю спячку
благословленное пасмурным небом над спящими
хуторами
другое в землю воткнулось копьем нацеленным
в солнечную высь
когда неверный свет луны струится сквозь ледяную
броню
Что это — солнце отворяющее все двери
или поднятое копье срывающее покровы весной
после бурной схватки? Зима расстилается как поле
брани
исколотое зелеными пиками
Зерна становятся высокими стеблями
возносят почки к восходящему солнцу
вздымают лиственные знамена
и празднуют победу
Цветы — их мечты

Типы людей


Я видел — люди растут из земли подобно траве
и цветам
но медленнее и намного осторожнее словно каждый шаг ведущий к зрелости может сбить
их с пути
Цветы распускаются за ночь и утром они совершенны
а где совершенные люди?

Их омывают времена года как волны приливов
но кровь их подчинена иному ритму

Они похожи на часы в часовой мастерской
которые всегда показывают неверное время
и в многоголосом разнобое проскакивают секунды

У них ни общей зимы
ни юной весны заставляющей их воскресать
когда сходят снега

Но един их образ
Они подобие яростного солнца

Жажда странствий и вопросы


Скоро я разомкну смеженные веки
низких туч и чернеющего морского простора
под которыми скрыт зрачок — островок в бухте

Я подниму тяжелую завесу ресниц
и между снежными шквалами просияет
синь и что-то манящее может быть
новый мир за пределами
дремотных потемок спальни

И я пролечу сквозь узкий просвет
этого тусклого зрачка окруженного желтоватым
белком
взлечу в весенний день на семь тысяч футов
над встречным течением океана времени
туда где в голубом шатре живет солнце
которое тянет пряжу лучей через хаос

Что за страна родится из глубин
северных мифов? Старый мир
юный и зеленый от живых воспоминаний
с золотыми тавлеями мудрости в траве*
мир где люди погибают и снова
восстают с бранного поля времен в сверкающих
шлемах
к новым словесным сражениям?

Или тот где крадутся под стенами небоскребов
и дрожат как тени на северном ветру
когда я обращаю к ним свои заиндевелые слова?

* - В "Старшей Эдде" говорится, что боги играли в тавлеи на лугу, т.е. в какую-то игру на доске (тавлея - арх. - доска), но что это за игра точно не известно.

Пейзаж I


Я быстро встаю и гашу свет
который два часа неотрывно глядел на меня
и справлялся как я себя чувствую
у письменного стола под микроскопом

Я откидываю штору и выглядываю наружу
сквозь кружевные пологи снега
там пейзаж со стертыми чертами лица
спящий в широкой постели зимы сползает
к реке которая безмятежно
дышит в тиши

Только лес черным дымом ползет вверх по склону
и подмигивает полузакрытым глазом:

Спи спи
до весны далеко

Утренние дары


Овцы толпятся на лугу возле овчарни
ждут утренних даров —
мохнатая овчинно-желтая волынка
посреди зимы на снегу месяц давит на нее: ме-э-э-э

Стадо не подозревает о человеке в овечьей шкуре
снисходительно поглядывающем из окна
столовой
Баранина с хвостами
вот лучшее что он знает

Штормовая ночь


Нынче ночью кто-то повесил белье на просушку
Мне слышно как рубашки и ночные сорочки бьются
на ветру
пытаясь унять озноб
Они пляшут снаружи у окон
словно просятся в дом погреться
Мокрые только что выполосканные в темном море

Они висят на телефонных проводах которые иногда
мешают мне спать
кипящим роем слов

Или на электрических нервах поющих как тугая
струна
в тишине слишком глубокой. Сейчас они хлопают
точно флаги в порыве штурма неприступной твердыни
И падают флаги... падают... в забвенье
между порывами шторма

Кто это выстирал прополоскал и вышел в ночной мрак
чтобы вывесить свое белье?

Может быть одна из великих держав?

Пряжа


Кудель в пальцах матери-природы
свивается в одну нить с кругом солнца
и исчезает на веретене
когда наступает ночь

Может быть это моя жизнь

Нужно смотать ее с веретена
посмотреть хороша ли она и ссучить ее
с другой нитью и связать из них
свитер. Я не знаю когда я умру

Колесо прялки вертится безостановочно как Земля
запущенная неведомой силой и спешащая
к другим небесным телам. Тихо ворчат
пространства и громко гудит ось
Но кое-кто думает что это ветер

Клок белой кудели на коленях у матери-природы
который напоминает тающие облака
или плазму тумана на радении медиумов
это то
что мне осталось прожить

Я не решаюсь задать вопрос:
долго ли
мать-
природа
будет
тянуть
из клока кудели
эту короткую
не связанную с другими
синюю
нить?...

Облегчение


Всю ночь я бодрствовал в обнимку с безмолвной
периной
в двери как будто стучали в тяжелые дубовые
створки
они тихо гудели но не поддавались
вокруг дома по насту спотыкались шаги
скрипя снегом они приближались к дверям
В темном окне я увидел звезду
она дотлевала словно искра на потухшем фитиле
и кто-то прошептал: Ты неплохо прожил свой век
катался как сыр в масле
пора и честь знать!

Нарастало ощущение вины в измене
голодному народу в лохмотьях
который иногда появляется на телеэкране
между развлекательными передачами по вечерам
Но был ли мой синий дом в осаде?
Была ли угроза моему благоденствию или самой
жизни?

Когда же рассвет пришел наконец и стер со стекол
пыль сумерек и слепоты я увидел не без радости:
то что я принял за народ разрывающий свои оковы
оказалось четырьмя лошадьми в мохнатых шубах
они били бородатыми копытами* замерзшую насмерть
землю

и щипали седую траву

Когда я увидел бессловесное стадо
у меня на душе полегчало

* - Исландские лошади низкорослы, с длинной шерстью и мохнатыми ногами.

Лунный человек


По ту сторону этого мира есть другой невидимый
как обратная сторона Луны. Невидимый
ни глазам детства впрочем сведущим в притворстве
ни зеркальным взорам влюбленных
в которых отражается тысячу раз
одно солнце. Невидим он и с полуденной вахты
когда глаза становятся ясновидящими
от бескрайности горизонта и прозревают даже гору
за горой

Но когда твой путь идет под уклон
у тебя на сетчатке чернеет
едва различимая точка — первый зародыш
опасной глазной болезни. Или может быть ты
слишком долго глядел на солнце?

А затем твое зрение соскальзывает с верного
направления. Монета медленно делится на две. Одна —
из меди другая — из сверкающего серебра
И глаза твои начинают косить

Так же ты видишь и свою жизнь: одну — темную
как сейчас и все больше темнеющую от старости
и другую — светлую от прошлого...
Скоро ты весь будешь там
на той стороне Луны

Пейзаж II


Что сегодня?
Прозрачная вода в ковше неба
Смывающая сон с глаз
Утирающая лицо полотенцем ветра
Надевающая свои одежды
Смотрящая какая будет погода: облака
Все те же грязные оконные тряпки
От которых плохое кажется еще хуже
С востока на запад
С запада на восток
С юга на север
Попробуем по-другому:
С севера на юг
Уже лучше
Но все равно остается печальное небо
Из грязи и мыльной пены
С белесыми следами реактивных самолетов

Черный дрозд


Солнечный дрозд не поет зимней ночью
взъерошив перья в буйстве бури
когда притушен свет
в керосиновых лампах
в которых по солнечному стеклу
тянутся вверх черные языки

Он прижимается к жухлой траве
под студеным ветром от взмахов крыл буревестника
который из облаков
высматривает добычу. Гляди:
два сверкающих глаза
и кривой нос полумесяца

Прижимается к земле и слушает что там внизу
в извилистых ходах под замерзшими сводами
где фонари дождевого червя
беспокойно движутся как блуждающие огоньки
во мраке духа. Глубоко-глубоко
скрывается эта блеклая летняя приманка

Прячет солнечно-желтый клюв под крыло
и знает что эта соломинка
пригодится для нового гнезда
в новом бутоне весны — если он раскроется
когда-нибудь вырвавшись из серебряных когтей
этой пронизывающей стужи

Под оперением глубоко в груди
дремлет песня солнечного дрозда

Как быть должно


Отдельный звук ничего тебе не говорит
не более чем боль в ушах
или непрерывный гудок в телефонной трубке
пока не набран номер

Одна краска ничего тебе не говорит
не более чем заснежённый простор
до восхода солнца

Одно слово ничего тебе не говорит
лишь повисает понятие над твоей головой
цепкий коготь что норовит оторвать один предмет
от другого
как стул от стола

Единичность ничего тебе не говорит
кроме того что существует
нечто или некто

Два звука уже лучше
Они пробуждают предчувствие мелодии

Две краски уже лучше
Они зажигают пару
свечей разного цвета

Два слова уже лучше
Они начинают
роман с продолжением

Два мужчины уже лучше
(или две женщины)
(или мужчина и женщина)
Они беседуют
или любят

Много звуков много красок
много слов и много людей —
это самое лучшее

Это то
что должно быть

Ночной город


Хищники с горящими глазами
в коварной тьме городской
мягко крадутся на теплых лапах
в живом лесу...

В уши струится ночь,
текущая к устью,
ночь, впадающая в океан
холодного неонового света...

О лицо с голубыми глазами!

Я хочу укрыться от хищников
за тесным завалом стволов
в рыжей поблекшей траве -
так не гаси же зрачков,
голубых и веселых,
пока я немного посплю...

И вот океан заливает
побледневшую землю,
и в круглых глазах зверей
гаснет хищный огонь...

Редеет в ущельях улиц
людской живой лес.
И только в раковинах,
выплеснутых океаном,
взгляд твой светится небом...

Перевод Ю. Вронского

Эинар Бенедиктссон (Einar Benediktsson, 1864-1940)

Ханнес Сигфуссон
(Hannes Sigfússon, 1922-1997)

Исландский поэт и писатель, переводчик.

Источник: [III]

<-- назад